Развод. Тайна малахитовой шкатулки.

Глава 9

Ноябрьское утро в новой квартире на набережной не имело ничего общего с теми серыми рассветами, которые я годами встречала в нашей с Ильей тесной «двушке». Там солнце едва пробивалось сквозь налет промышленной пыли и кухонного чада, здесь же оно вваливалось в огромные окна бесцеремонно, заливая паркет цветом старого золота.

Я стояла у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу. Река внизу казалась отлитой из свинца, по ней лениво ползли ледяные крошева, похожие на обрывки несбывшихся снов. Квартира Анны Ивановны пахла благородно: мастикой, сухими травами и тем особенным духом достатка, который не купишь в мебельном центре. Это был запах покоя, но я чувствовала себя здесь временным гостем, контрабандистом, пробравшимся в чужую, слишком красивую жизнь.

На бюро, рядом со стопкой старых книг, стояла малахитовая шкатулка. В утреннем свете её зеленые узоры казались глазами дикого зверя, затаившегося в ожидании прыжка. Я подошла и коснулась крышки. Камень был ледяным.

«Ты больше не тень, Тома», — прошептала я своему отражению в высоком зеркале.

Отражение ответило мне бледностью и непривычно прямой спиной. Новый кашемировый джемпер цвета топленого молока делал меня мягче, скрывая ту колючую худобу, что появилась после ухода Ильи. Но глаза… глаза выдавали меня. В них больше не было библиотечного смирения.

Телефон на столе коротко вибрировал. СМС от Михаила.
«Нам нужно поговорить. Не в пекарне. В три у лодочной станции на старой пристани».

Внутри что-то екнуло. Лодочная станция — место открытое, продуваемое всеми ветрами, совершенно неподходящее для светских бесед. Значит, разговор будет жестким. Михаил — человек дела, инженер до мозга костей, и моя тайна явно начала разъедать его привычную картину мира, как кислота.

Я оделась быстро, выбрав длинное пальто и плотный шарф. Утренняя тошнота, ставшая моим постоянным спутником, на мгновение сжала горло, но я привычно заглушила её глотком воды с лимоном. Крошечная жизнь внутри меня требовала стойкости.

Старая пристань встретила меня пронзительным воем ветра в стальных тросах. Лодки, вытащенные на берег, лежали вверх килями, похожие на выброшенных на берег китов. Михаил уже был там. Он стоял у самого края причала, засунув руки в карманы тяжелой куртки. Его седина на ветру казалась серебряной, а фигура — высеченной из того же гранита, что и набережная.

Я подошла почти бесшумно, но он обернулся сразу, будто почувствовал мой шаг.

— Спасибо, что пришли, Тамара, — сказал он. Голос его был сухим, лишенным той теплоты, которую я слышала в пекарне.

— Вы выбрали странное место для встречи, Михаил Андреевич, — я поправила шарф, чувствуя, как ветер кусает щеки.

Он посмотрел на реку, сощурив глаза.

— Здесь не подслушать. И здесь нельзя спрятаться за вежливой улыбкой. Скажите мне прямо… Кто вы? И почему вы смотрите на моего сына так, будто у вас на него выписана закладная?

Прямота его вопроса была подобна удару. Я знала, что Пётр советовал ждать результатов ДНК, не рубить с плеча, но глядя в эти честные, измученные сомнением глаза, я поняла — ложь больше не пройдет.

— Я не охотница за наследством, Михаил, — я сделала шаг к нему. — И мне не нужны ваши пекарни. Двадцать лет назад, двенадцатого мая, в роддоме номер четыре я родила сына. Мне сказали, что он умер. Но перед смертью акушерка призналась… — я замолчала, чувствуя, как голос дает трещину. — Произошла подмена. Две женщины с одной фамилией. Маслякова Тамара и Маслякова Наталья.

Михаил резко побледнел. Его руки, сжатые в кулаки, заметно дрогнули.

— Вы понимаете, что вы сейчас произнесли? — его голос упал до шепота, в котором слышался свист приближающейся бури. — Наталья… моя жена… Она не могла. Она не знала!

— Я не виню Наталью, — быстро добавила я. — Акушерка сказала, что всем заправлял её брат. Геннадий.

Михаил дернулся, как от пощечины. Имя брата покойной жены явно попало в цель.

— Гена… — прохрипел он. — Он всегда говорил, что решит любую проблему. Наталья была в депрессии, она бредила ребенком. Когда я вернулся из командировки,Наталью еще не выписали.Мне показали ребенка,я конечно сразу во вс е поверил.. Всё было так… логично. Справки, выписки. Гена тогда всё организовал, даже переезд в другой район.

Михаил зашагал по причалу, тяжело топая ботинками по дереву. Он выглядел как человек, чей дом внезапно начал складываться внутрь себя.

— Мы были счастливы, понимаете? — он обернулся ко мне, и в его взгляде была такая мука, что мне захотелось отвести глаза. — Я растил его как своего. Каждая царапина на его коленке, каждый его первый шаг… Это была моя жизнь. И теперь приходите вы и говорите, что всё это — ворованное? Что моё счастье построено на ваших костях?

— Я не хочу разрушать его жизнь, Михаил. Клянусь. Я просто хочу, чтобы правда перестала меня душить.

Ветер усилился, швырнув нам в лица горсть ледяной крошки. Михаил замер, глядя на меня. Ярость в его глазах медленно сменялась чем-то другим — болезненным узнаванием. Он начал сканировать моё лицо, словно сверял его с чертежом.

— Пойдемте отсюда, — внезапно сказал он. — Вы замерзли. И я… мне нужно присесть.

Мы зашли в крошечное кафе «У моста», где пахло дешевым кофе и корицей. Здесь было почти пусто. Михаил заказал чай и долго смотрел, как чаинки кружатся в прозрачном стакане.

— Артём… он совсем на меня не похож, — тихо произнес он, обращаясь скорее к самому себе. — Я всегда думал — в деда пошел. Или просто «породы» Натальи в нем больше. Но вчера, когда вы стояли рядом… У него ваш разворот плеч. И глаза. Эти серые глаза с темным кольцом. Я инженер, Тамара. Я верю в статистику и вероятность. Таких совпадений не бывает.

Я молчала, грея пальцы о чашку. Мне хотелось рассказать ему всё: про Илью, про его предательство, про то, что я теперь тоже не одна. Но я боялась спугнуть ту хрупкую нить доверия, что протянулась между нами.

— Он любит возиться с тестом, — вдруг улыбнулся Михаил, и эта улыбка была горькой. — С трех лет на кухне. Я думал — гены пекаря проснулись, хотя я сам к этому пришел поздно. А вы говорите — ваш отец был скрипичным мастером?