Развод. Тайна малахитовой шкатулки.

Глава11

Проснуться в чужой роскоши оказалось сложнее, чем я представляла. Потолки высотой в три с лишним метра, украшенные едва заметной лепниной, словно давили на меня своим историческим весом. Мое тело, привыкшее к тесноте и низкому небу типовой пятиэтажки, здесь чувствовало себя неуютно, как старая библиотечная книга, по ошибке затесавшаяся в отдел дорогого глянца.

Ноябрь за окном выдал очередную порцию серой хляби. Река внизу, под окнами «сталинки», казалась густым киселем, лениво перекатывающим куски мутного льда. Я села на край кровати, и в ту же секунду мир привычно качнулся. Тошнота — теперь я знала её в лицо — была не просто симптомом. Это был крошечный, но властный голос внутри меня, требующий внимания и сил.

— Хорошо-хорошо, я поняла, — прошептала я, прижимая ладонь к еще плоскому животу. — Мы сейчас поедим.

Я прошла в гостиную. Малахитовая шкатулка на старинном бюро выглядела в утреннем свете почти черной. Она больше не прятала тайн — она их транслировала. Каждый раз, проходя мимо, я кожей чувствовала холод этого камня. Вчера я долго рассматривала фотографию своих родителей. Мой отец. У него был тот же упрямый разворот плеч, который я увидела у Артёма за прилавком. Та же манера хмуриться, когда он сосредоточен.

Кровь. Она не просто течет по венам. Она — это зашифрованный код, который я обязана была взломать.

Телефон на кухонной стойке ожил, завибрировав так резко, что я вздрогнула.
— Я во дворе. Машина серая, номер 402, — голос Петра Семеновича в трубке звучал как сухой хруст осенней ветки.

Я накинула длинное пальто, замоталась в шарф и вышла. В подъезде пахло старым деревом и чистотой.

Машина Петра Сафронова стояла в тени голых лип. Сам он сидел за рулем, не заглушая мотора. Салон пропах табаком и дешевым освежителем с ароматом «хвои». Пётр протянул мне небольшой бумажный конверт и тонкий пластиковый футляр, внутри которого поблескивал стальной пинцет.

— Инструктаж короткий, Тамара Петровна, — он не смотрел на меня, его взгляд был прикован к зеркалу заднего вида. — Нам нужен биоматериал. Самый надежный вариант — волос с луковицей. Два-три штуки. Если не получится — любая вещь, на которой осталась слюна. Стаканчик, жвачка, салфетка. Но волос лучше. Лаборатория сделает экспресс-тест за три дня.

Я взяла конверт, и мои пальцы мелко задрожали.
— Пётр Семенович, это… это же как преступление. Михаил Андреевич мне доверяет. Он вчера на пристани… он открылся мне.

Пётр наконец повернул голову. Его глаза, выцветшие, как старая форма, смотрели на меня без капли сочувствия. Только с жестким прагматизмом.
— Доверие — это роскошь для тех, кто не терял детей. Михаил защищает свой мир. Вы — свой. Если вы сейчас отступите, вы до конца жизни будете покупать у него хлеб и гадать: «мой или не мой». А Илья тем временем вынюхает ваш новый адрес и устроит вам такой ад, что тошнота вам покажется райским наслаждением. Выбирайте.

Он был прав. У меня не было времени на чистоплюйство. Я молча спрятала футляр в сумку.

— И еще, — добавил он, когда я уже открывала дверцу. — Илья вчера крутился у вашей старой библиотеки. Выспрашивал у девочек, не уволились ли вы. Он ищет деньги, Тамара. Не подставляйтесь под удар.

В «Хлебном доме» сегодня было шумно. Суббота — день, когда люди не экономят на тепле. Запах свежей выпечки, который раньше казался мне благословением, сегодня ударил в ноздри с такой силой, что я на секунду зажмурилась, борясь с приступом дурноты.

— Тамара Петровна! — Артём увидел меня через плечо покупателя и широко улыбнулся.

Боже, эта улыбка. Она была такой искренней, что у меня перехватило дыхание. Я смотрела, как он ловко подхватывает щипцами круассаны, как перешучивается с постоянными клиентами. Он был живым, настоящим, и он был… моим. Мой сын, которого я не укачивала, не лечила от простуд, не провожала в первый класс.

Михаил вышел из подсобки, вытирая руки о фартук. Увидев меня, он на мгновение замер. На его лице отразилась сложная гамма чувств: от облегчения до глубокой, затаенной тревоги. После нашего разговора у воды маски были сорваны.

— Тамара, — он подошел ближе, мягко отстраняя Артёма. — Хорошо, что зашли. Вы сегодня еще бледнее, чем вчера.

— Просто закружилась голова, — соврала я, чувствуя, как пинцет в сумке жжет мне бедро через подкладку.

— Идите в кабинет. Я сейчас принесу чай с чабрецом, — он не спрашивал, он распоряжался. — Тёма, постой за кассой, я сейчас.

Кабинет Михаила был крошечным, зажатым между складом муки и пекарским цехом. Здесь пахло старым деревом, чертежами и чем-то очень надежным. На вешалке у двери висел рабочий фартук Артёма — тот самый, темно-коричневый, в котором он работал с утра. Парень переоделся в чистую футболку, когда наплыв покупателей увеличился.

Михаил вышел, прикрыв дверь.
«Сейчас или никогда», — пронеслось в голове.

Я вскочила со стула. Сердце колотилось так, что казалось, его слышно через стены. Пальцы не слушались, когда я выуживала футляр из сумки. Я подошла к фартуку. Ткань была грубой, пахла мукой и легким мужским парфюмом. Я начала лихорадочно осматривать воротник и плечи.

Ничего. Ни одной зацепки.

В коридоре послышались шаги и глухой голос Михаила — он о чем-то спорил с поставщиком. У меня было от силы тридцать секунд. Я провела рукой по ткани, и на сгибе плеча, там, где ворс был чуть грубее, увидела его. Короткий, темный волос, запутавшийся в нитях.

Я подхватила его пинцетом. Руки дрожали так сильно, что я едва не выронила добычу. Один. Нужен еще один. На груди, возле кармана, я нашла второй. Быстро, почти не глядя, запихнула их в конверт и заклеила его.

В ту же секунду щелкнула ручка двери. Я едва успела отпрянуть к окну, делая вид, что рассматриваю внутренний дворик.

— Вот, держите, — Михаил вошел, неся в руках большую керамическую кружку. От неё поднимался ароматный пар. — Чабрец и немного меда. Должно помочь.

Он поставил кружку на стол и внимательно посмотрел на меня. Его взгляд был таким теплым, таким пронзительно-честным, что мне захотелось немедленно достать конверт, бросить его в печь и всё рассказать. О том, что я боюсь. О том, что я беременна. О том, что я только что предала его гостеприимство.