Развод. Только по фактам

Глава 1. Трое в нашей спальне

Ключ входит в замок без привычного сопротивления.

Платон второй месяц обещает вызвать мастера, но дверь всякий раз напоминает, что у моего мужа слишком много важных дел для мелкого домашнего ремонта. Сегодня она открывается тихо, почти предупредительно.

В прихожей темно.

Я закрываю дверь и не включаю свет. За стеной работает телевизор — без слов, только ровный гул. Из спальни доносится смех. Женский.

Потом ещё один.

Останавливаюсь, не сняв пальто.

Платон знает, что встреча с застройщиком должна закончиться после полуночи. Я сама написала ему в восемь: «Не жди». Он ответил сердечком и привычным: «Ты у меня лучшая».

Сейчас половина одиннадцатого.

На коврике стоят две пары женских сапог. Одни высокие, лаковые. Вторые короткие, с мокрым снегом на каблуках. Между ними брошены мужские туфли Платона, хотя он никогда не оставляет обувь посреди прохода.

В доме пахнет чужими духами. Сладко, липко, так сильно, будто кто-то пытался перебить ими наш порошок, мой крем для рук, кофе из утренней чашки — всё, из чего ещё час назад состояло слово «дом».

Я ставлю сумку на тумбу.

Пряжка ударяется о дерево. Негромко, но в спальне на секунду становится тихо.

— Ты слышал? — спрашивает женщина.

— Дом старый, — отвечает Платон. — Здесь всё скрипит.

Девять лет назад он говорил это о съёмной квартире, где мы начинали. Там скрипел паркет, текла раковина, а на кухне помещались только два стула. Платон обнимал меня сзади и обещал, что однажды у нас будет большой дом, своя компания и ни одной причины считать деньги до зарплаты.

Большого дома мы не купили. Купили квартиру в центре, открыли шесть агентств и научились считать суммы, в которых по два нуля прибавлялось за год.

Причина считать осталась.

Просто теперь мы называем её бизнесом.

В спальне снова смеются.

Снимаю перчатки и убираю их в карман пальто. Правая рука уже тянется к телефону. Не потому, что мне нужен снимок измены для суда. Я не знаю, что именно нужно для суда. Я знаю другое: через пять минут Платон начнёт объяснять, что я неверно увидела, не так поняла, пришла не вовремя, сама отдалилась, слишком много работала.

К утру у него появится версия.

К понедельнику — свидетели его версии.

Телефон разблокируется по лицу. Отключаю звук, открываю камеру, проверяю вспышку. Движения получаются медленнее обычного, будто руки принадлежат сотруднице, которой я диктую порядок действий.

Первое: увидеть.

Второе: сохранить.

Третье: уйти до того, как меня заставят защищаться.

Иду по коридору.

На консоли лежит женская сумочка с золотой цепочкой. Рядом — вторая, маленькая, белая. Под ними аккуратно сложен мой шёлковый платок. Я покупала его в Милане после первой сделки на восемьдесят миллионов. Платон тогда поднял бокал и сказал, что без меня «Ключ города» остался бы красивой вывеской на пустой двери.

Платок служит подкладкой для чужих сумок.

Экран телефона холодит ладонь. Камера уже пишет.

Дверь спальни приоткрыта. Из щели падает полоса тёплого света.

Я толкаю дверь двумя пальцами.

Комната открывается сразу вся: смятая постель, бокалы на полу, рубашка Платона на кресле. Одна женщина сидит у изголовья, прикрываясь простынёй. Вторая стоит возле окна и торопливо запахивает мой халат.

Мой халат.

Платон лежит между ними, приподнявшись на локте. Смотрит на меня несколько секунд — голый, растерянный, настоящий. Без голоса для клиентов, без улыбки для сотрудников, без мягкого «Ренат» перед просьбой, от которой проигрываю только я.

Эти секунды я и снимаю.

Потом лицо у него меняется. Возвращается знакомое спокойствие. Он всегда быстро подбирает выражение, которое подходит ситуации.

— Ты почему дома?

Будто ошибку совершаю я.

Навожу камеру так, чтобы в кадре были его лицо и обе женщины. Никаких подробностей. Они мне не нужны. Достаточно комнаты, времени на экране и того, что Платон даже не пытается отрицать очевидное.

Женщина в моём халате отворачивается.

Вторая смотрит прямо на меня. Молодая. Может быть, тридцать. Может, меньше. На тумбочке рядом с ней лежит телефон в розовом чехле и серьга, которую я сначала принимаю за сломанную застёжку.

Мне хочется спросить, давно ли они здесь. Кто из них первая. Кто выбирал вино. Знают ли они, что в соседней комнате до сих пор стоит фотография Киры с выпускного из девятого класса.

Вместо этого нажимаю кнопку остановки.

Двадцать три секунды.

Платон отбрасывает край простыни и садится.

— Убери телефон.

— Не подходи.

Голос звучит нормально. Это удивляет больше всего.

Он замирает, но лишь на мгновение.

— Господи, Рената. Давай без дешёвых сцен.

Одна из женщин тихо произносит:

— Платон…

— Молчи, — бросает он ей и снова смотрит на меня. — Я разберусь.

Разберётся.

Как с поставщиками, которые не принимают его условия. Как с брокерами, пытающимися уйти к конкурентам. Как со мной на совещаниях, когда моё возражение мешает ему объявить решение общим.

Я проверяю запись. Изображение чёткое. Звук есть. В верхнем углу стоит дата.

— Ты снимаешь меня в моей спальне? — спрашивает он.

— В нашей.

Фраза вырывается раньше, чем успеваю её остановить.

Платон улыбается. Не широко. Почти сочувственно.

— Вот именно. В нашей. Поэтому прекрати вести себя как посторонняя.

Надо выйти. Сейчас.

Но я продолжаю стоять. Внимание цепляется за мелочи, как в переговорной, где собеседник уже врёт, а ты ещё не понимаешь, на какой цифре.

На полу — бутылка вина из моего шкафа.

На подушке — тонкая золотая цепочка.

На руке Платона — часы, которые я подарила ему на десятую годовщину свадьбы. Он не снял их. Видимо, всё остальное мешало больше.

— Ренат, — говорит он уже мягче. — Ты вернулась раньше. Получилось некрасиво, согласен. Но не надо сейчас рушить семью из-за того, что можно обсудить взрослыми словами.