Развод. Тварь дрожащая или право имею?

24

Я чувствую, как сильные руки подхватывают меня, не давая упасть, но мир уже уплывает, растворяясь в вязкой, темной пелене. Последнее, что я вижу перед тем, как провалиться в небытие — его лицо, искаженное неподдельным ужасом.

Сознание возвращается медленно, по крупицам. Сначала запахи. Резкий, стерильный запах лекарств и хлорки, который невозможно ни с чем спутать. Затем звуки. Ритмичное, монотонное пиканье какого-то прибора справа от меня и тихий шорох. И наконец ощущения. Жесткая, неудобная кровать подо мной и резко контрастирующее тепло на ладони от чей-то большой, теплой руки, которая ее сжимает.

Я с усилием размыкаю тяжелые веки, с обретением осознавая, что нахожусь в больнице. Медленно поворачиваю голову, и мой взгляд встречается с его.

За все то время, что я была с ним, я видела его разным: хмурым, собранным, злым и взволнованным, трепетным, и даже… улыбающимся.

Но сейчас…

Такого Вадима я не знаю. Не мой уверенный в себе, всегда безупречный босс, знающий как, когда и что делать. Передо мной сидит уставший, сломленный мужчина. Его дорогая рубашка измята, на остро очерченной линии подбородка пробилась темная щетина. Но самое страшное — это его глаза. Обычно ясные, пронзительные, сейчас они кажутся потухшими, опустошенными, с красными прожилками от бессонной ночи. Глубокая складка залегла между его бровями. Он смотрит на меня так, словно это он, а не я, провел эту ночь в кромешной тьме.

— Вика… — качает он головой, и его лицо искажается обречением. — Как ты себя чувствуешь?

Я пытаюсь что-то ответить, но из горла вырывается лишь слабое сипение. Он тут же подносит к моим губам стакан с водой и трубочкой. Сделав пару глотков, я чувствую себя немного лучше.

— Что… что случилось? — спрашиваю я, и в этот момент дверь в палату открывается, и входит пожилой врач в белом халате.

— О, вы пришли в себя, это хорошо, — бодро говорит он, заглядывая в какие-то бумаги. — Стресс спровоцировал резкое ухудшение вашего состояния. Пришлось принять экстренные меры.

Вадим резко поднимается со стула. Его фигура напряжена, как сжатая пружина.

— Мы можем поговорить? — бросает он врачу, и в его тоне столько ледяной ярости, что я невольно вздрагиваю.

Они выходят в коридор, и я слышу их приглушенные голоса. Я не могу разобрать слов, но тон Вадима заставляет мое сердце сжиматься от дурного предчувствия. Он говорит резко, требовательно, почти срываясь на крик. Через несколько минут он возвращается в палату один. И в этот момент окончательно срывается.

Запускает пальцы в волосы, с силой сжимая их. Его лицо искажается гримасой такого бессилия и такой боли, что мне становится страшно.

— Вадим… — шепчу я.

Он резко поднимает на меня взгляд.

— Что происходит?

Тяжело и часто дыша, босс откидывает голову, словно ему тяжело об этом вообще говорить.

— Твою мать… — выругавшись, ходит из стороны в сторону.

— Вадим! — наседаю увереннее.

— Прости, Вик, — скалится он. — Я… я просто до последнего не верил в твой диагноз. Когда ты упала в обморок… я привёз тебя к знакомому врачу. Я заставил их провести полное, самое тщательное обследование, пока ты была без сознания. Поднял на уши всю клинику, привез лучших специалистов… Черт, — ругается он, а потом останавливается у окна и с глухим стуком ударяет кулаком в стену рядом с рамой. Несильно, но в этом жесте столько отчаяния, что по моей коже бегут мурашки. — Они сказали, что тебе остался год. Максимум.

Слова повисают в оглушающей тишине палаты, нарушаемой лишь писком аппарата. Эта цифра больше не вызывала во мне ужаса. Но глядя на его лицо, на то, как его трясет от сдерживаемых эмоций, я чувствую какой-то страх. Его страх.

— Я не собираюсь так просто сдаваться, Вадим, — говорю я тихо, но твердо. Гораздо увереннее, чем себя чувствую. — Слышишь? Я буду бороться.

Мои слова действуют на него, как ушат холодной воды. Буря в его глазах утихает, оставляя после себя лишь бездонную, выжженную пустоту. Его плечи опускаются. Он медленно садится на стул рядом с моей кроватью и снова берет мою руку в свои.

— Я помогу тебе, — говорит глухо, глядя на наши сцепленные руки. — Мы найдем лучших врачей. В Германии, в Израиле, где угодно. Мы будем бороться.

Его всеобъемлющая забота, его боль, которая кажется даже сильнее моей собственной, сбивают с толку и… злят. Я смотрю на него, пытаясь разгадать эту загадку.

— Почему? — вопрос срывается с моих губ прежде, чем я успеваю его обдумать. — Вадим, почему ты все это для меня делаешь? Ты сам ведь слышал, какой диагноз мне поставили! Мне не нужна жалость! Я справлюсь! — срываюсь на крик, и он поднимает на меня свой измученный взгляд.

— Я не мог оставить тебя одну в беде.

— Нет, — я качаю головой, инстинктивно сжимая его пальцы в ответ. — Это не тот ответ. Я его не приму. Это больше, чем просто помощь. Почему? — упорно спрашиваю, пока он не говорит то, от чего ломается вся моя выстроенная бравада.