Развод: Ты Променял Золото на Дешёвку!

Глава 5

Стеклянный бокал в моих пальцах казался неестественно тяжелым, словно его отлили из свинца. Я стояла в тени массивной коринфской колонны, стараясь слиться с мрамором, стать невидимой, окончательно превратиться в ту самую деталь интерьера, о которой так весело шутила Инга под одобрительное хмыканье моего мужа.

В вестибюле продолжался праздник. Скрипичный квартет пиликал что-то из Вивальди, но музыка долетала до меня обрывками, тонула в гуле голосов и звоне вилок о фарфор. Я смотрела на Ярослава. Он стоял в центре круга, чуть подавшись вперед, и что-то увлеченно рассказывал мэру, то и дело по-хозяйски приобнимая Ингу за талию. Она сияла. Изумруд на её груди ловил блики люстр, подмигивая мне ядовито-зеленым глазом.

Мой муж ни разу не обернулся в мою сторону. Он вычеркнул меня. Списал за ненадобностью, как обветшавшую декорацию, мешающую новой блестящей постановке. Пятно от шампанского на моем синем шелке подсохло, стянув ткань и превратившись в липкую отметину позора.

Я чувствовала себя так, словно вышла из собственного тела и наблюдаю за этой сценой со стороны, с высокого купола нашего музея. Вот стоит немолодая женщина в старомодном платье, преданная, осмеянная и абсолютно одинокая в толпе людей, которых она считала друзьями. Ирония ситуации заключалась в том, что я до сих пор помнила, как выбирала Ярославу этот галстук, как следила, чтобы его сорочки всегда были идеально накрахмалены. Двадцать лет я полировала его жизнь, чтобы в итоге он использовал этот блеск, чтобы ослепить другую.

— Фонарева, вы чего здесь застряли? — Игнат Петрович возник рядом внезапно, пахнущий коньяком и дешевыми сигаретами. — Там министерские ищут каталог редких фондов. Идите, будьте любезны, не изображайте из себя соляной столп.

Я вздрогнула и кивнула. Работа. Единственное, что у меня осталось. Единственное место, где я всё еще была Марианной Игоревной, а не «живым экспонатом».

Я сделала шаг из тени, собираясь пересечь зал, но в этот момент тяжелые дубовые двери музея распахнулись.

Обычно гости прибывали шумно — со смехом, шуршанием платьев, запахом дорогих духов. Но этот человек вошел в тишине. Гул в вестибюле не смолк сразу, но он начал затухать волнами, начиная от входа, словно кто-то невидимый убавлял громкость на пульте.

Он не был одет для торжества. Никакого смокинга, никакой бабочки. Темно-графитовый джемпер из тончайшей шерсти, надетый поверх антрацитовой рубашки с расстегнутым воротником. Темные, почти черные брюки и тяжелые кожаные ботинки, которые гулко отозвались на нашем историческом паркете.

Он был высоким. Намного выше Ярослава. Широкие плечи, которые не нуждались в подкладках пиджака, и какая-то пугающая, концентрированная уверенность в каждом движении. Он не смотрел по сторонам. Он не искал знакомых лиц. Он просто вошел и занял пространство.

— Это он? — прошептала Вера Павловна, вцепившись мне в локоть. — Тот самый... из Москвы? Эксперт министерства, о котором Свёклов все уши прожужжал?

Варлам. Имя пронеслось по залу негромким шелестом.

Я замерла. Мужчина остановился в паре метров от гардероба. Он небрежным движением скинул тяжелое кашемировое пальто на руки подбежавшему, едва не споткнувшемуся от усердия гардеробщику. Никаких золотых часов, никаких лишних аксессуаров. Весь его облик дышал какой-то суровой, почти аскетичной силой, которая делала нарядный костюм моего мужа похожим на карнавальный наряд.

Игнат Петрович, мгновенно протрезвев, едва не выронил свой стакан с подстаканником. Он засеменил навстречу гостю, на ходу вытирая губы платком.

— Варлам Алексеевич! Дорогой вы наш! — запричитал директор, расплываясь в подобострастной улыбке. — Ждали, очень ждали. Позвольте представить...

Варлам пресек поток лести коротким жестом руки. Его лицо казалось высеченным из камня: резкие скулы, прямой, чуть горбатый нос и тяжелый, пронзительный взгляд серых глаз. Он не улыбался. Он осматривал вестибюль так, словно читал рентгеновский снимок — равнодушно и профессионально.

В этот момент Ярослав, почувствовав, что центр внимания сместился, решил проявить инициативу. Он всегда любил быть накоротке с «большими людьми». Отцепив от себя Ингу, он с самой своей обворожительной улыбкой — той самой, которой он продавал сантехнику на миллионы — двинулся к Варламу.

— Ярослав Фонарев, — громко произнес мой муж, протягивая руку. — Стратегическое развитие и инвестиции. Мы тут как раз обсуждали с Ингой Олеговной, как осовременить это... достойное место.

Инга, почуяв статус гостя, мгновенно сменила амплуа «светской львицы» на «деловую леди». Она грациозно подплыла к ним, выставив вперед грудь с изумрудом.

— Инга Блудовина, — промурлыкала она, вскидывая ресницы. — Очень приятно, Варлам Алексеевич. Мы тут решили вдохнуть жизнь в эти пыльные залы. Музею не хватает воздуха, вы не находите?

Варлам не шевельнулся. Он даже не посмотрел на протянутую руку Ярослава. Мой муж замер в нелепой позе с протянутой ладонью, и я увидела, как его лицо начало медленно наливаться пунцовым цветом.

Взгляд московского эксперта остановился на Инге. Точнее, не на ней самой, а на облаке её парфюма, которое, казалось, можно было потрогать руками.

— Синтетические мускусы, — произнес он. Голос у него был низкий, вибрирующий, напоминающий рокот далекого обвала. — В высокой концентрации. Альдегиды и тяжелая ваниль.

Инга растерянно улыбнулась, явно приняв это за странный комплимент.
— О, это эксклюзивный аромат, лимитированная серия...

— Через десять минут, — безжалостно перебил её Варлам, — ваши духи начнут оседать на масляном слое полотен восемнадцатого века в соседнем зале. Образуется липкая пленка, которая вступит в реакцию с лаком. Это необратимый процесс разрушения микроструктуры краски.

Он перевел взгляд на Игната Петровича, и тот буквально съежился под этим ледяным взором.

— Игнат Петрович, вы пригласили меня провести экспертизу сохранности фондов или устроить здесь химическую атаку? — Варлам кивнул на Ингу. — Будьте любезны, попросите эту даму покинуть экспозиционную зону. Немедленно. Её присутствие здесь — преступление против искусства.