Развод: Ты Променял Золото на Дешёвку!

Глава 7

Рассвет просачивался в окна кухни неохотно, словно ему тоже было неловко застать меня в таком виде. Серое марево ползло по стенам, выхватывая из темноты очертания предметов, ставших вдруг чужими. Я всё еще сидела на полу в прихожей, привалившись спиной к входной двери. Ноги затекли настолько, что я их почти не чувствовала, но это была правильная, понятная боль. Она отвлекала от того, что творилось внутри.

Синий шелк платья за ночь окончательно превратился в жеваную тряпку. Пятно на бедре высохло, стянув ткань и превратившись в жесткую корку, которая царапала кожу. Я смотрела на грязный след от ботинка Ярослава на светлом паркете. Раньше я бы сразу бросилась за тряпкой, а сейчас… сейчас этот след казался мне единственным честным предметом в этой квартире. Клеймо. Печать того, что здесь произошло.

«Он забрал альбом», — эта мысль пульсировала в висках, перебивая шум крови. Не квартиру, не деньги, даже не эти двадцать лет. Он украл лицо нашего сына. Снимки, где Нестор впервые улыбается, где он делает первый шаг в крошечных сандалиях, где мы втроем на пляже — еще молодые, еще не знающие, что всё это превратится в пепел. Ярослав забрал это, чтобы показывать своей «розовой девице» как экспонат моей деградации.

Я закрыла глаза, стараясь не дышать. В подъезде послышались тяжелые шаги, а затем в дверь требовательно, по-хозяйски постучали. Раз, другой, третий. А потом раздался знакомый, зычный голос, который нельзя было спутать ни с чьим другим в этом городе.

— Машка! Открывай, я знаю, что ты там! Соседка твоя, Клавдия Петровна, уже на посту, доложила, что твой павлин с чемоданом улетел, как ошпаренный! Открывай, или я МЧС вызову, я не шучу!

Доротея.

Я непроизвольно вздрогнула. Доротея Шишкина была моей единственной подругой еще со времен школы. Мы были как лед и пламя, как архивный документ и заголовок желтой прессы. Она работала старшей медсестрой в регистратуре центральной поликлиники и знала про этот город всё: кто с кем спит, кто сколько должен и у кого какая группа крови. Доротея всегда пахла антисептиком, крепким кофе и безумной, бьющей через край энергией.

Я медленно, опираясь на дверную ручку, поднялась на ноги. Колени хрустнули. Я повернула замок.

Доротея влетела в квартиру, как шаровая молния. На ней был яркий оранжевый плащ, а в руках она сжимала огромную сумку, в которой, я знала, могло поместиться всё — от тонометра до коньяка.

— Матерь божья… — она замерла, оглядывая меня. — Машка, ты на кого похожа? Ты как будто три дня в фонтане с бездомными купалась.

Она не стала ждать ответа. Бросила сумку на банкетку, рывком закрыла дверь и подхватила меня под локоть.

— Так, — скомандовала она, таща меня в сторону ванной. — Сначала смываем этот ужас. Это платье… господи, Маша, выкинь его. Оно впитало в себя столько мужской подлости, что если его сжечь, над городом пойдет черный дождь. Раздевайся. Быстро.

Она вела себя так, будто мы были в её процедурном кабинете. Я подчинялась механически. Доротея сама включила воду — горячую, почти кипяток — и буквально затолкнула меня под струи.

— Мылься! — крикнула она сквозь шум воды. — Я пока кофе сварю. И не вздумай там утонуть, у меня на тебя большие планы!

Вода обжигала плечи, смывая запах Инги, запах музея, запах унижения. Я стояла, закрыв глаза, и чувствовала, как вместе с паром уходит то оцепенение, в котором я провела последние часы. Я начала плакать — впервые по-настоящему, в голос, захлебываясь горячими каплями. Но это были уже не те тихие слезы обиды, это было очищение.

Когда я вышла из ванной, завернутая в махровый халат, на кухне уже вовсю хозяйничала Доротея. Она нашла мой лучший кофе, достала из своей бездонной сумки бутылку вина и нарезала сыр — нормальный, свежий, а не тот заветренный огрызок, что лежал на столе.

— Садись, — она кивнула на стул. — Пей кофе. Потом будем пить вино. В медицине это называется «комбинированная терапия».

Я села. Руки всё еще подрагивали, но горячая кружка помогала сосредоточиться. Доротея села напротив, внимательно разглядывая меня.

— Рассказывай. Только без подробностей про то, как тебе больно. Мне нужны факты. Кто, с кем, когда и что с имуществом.

Я рассказала. Про юбилей, про изумруд на шее Инги, про смех Ярослава в ответ на её оскорбления. Рассказала про ночной скандал, про то, что он говорил о моей «засохшей жизни». И, наконец, я положила на стол помятый, влажный от вина лист бумаги — копию кредитного договора.

Доротея слушала молча. Только её ярко-красные губы сжались в узкую линию, а пальцы в ритм моим словам постукивали по столу. Когда я закончила про квартиру, она выхватила договор.

— Закладная на квартиру? — она надела очки в массивной оправе. — Этот гаденыш заложил родительское гнездо? Под бизнес этой… как её? Блудовиной? Ну и фамилия, господи.

Она начала быстро перелистывать страницы. Я смотрела, как за окном окончательно рассветает. Город проснулся, люди шли на работу, не зная, что в одной из квартир только что закончилась целая эпоха.

— Послушай, Маш, — Доротея вдруг замерла, вглядываясь в последнюю страницу. — Ты говоришь, он взял кредит два месяца назад? Когда ты еще ни о чем не знала?

— Да. Он сказал, что мы используем ту доверенность, которую я подписала для гаража.

— Доверенность на гараж — это одно. Но здесь, на договоре залога, должна быть твоя личная подпись как сособственницы или согласие супруги, заверенное нотариально.

Она придвинула лист ко мне.
— Посмотри сюда. Вот это — твоя подпись?

Я склонилась над столом. Внизу страницы, рядом с размашистым росчерком Ярослава, стояла моя фамилия. Фонарева М. И.

Буквы были похожи на мои. Тот же наклон, та же манера соединять «о» и «н». Но…

— Нет, — я покачала головой, чувствуя, как внутри всё леденеет. — У меня заглавная «М» всегда чуть более округлая. И я никогда не ставлю такую длинную палку у буквы «а». Доротея, я этого не подписывала.