Развод: Ты Променял Золото на Дешёвку!

Глава 8 (Варлам)

от лица Варлама

Подвалы этого музея пахли именно так, как пахнет медленная, неизбежная смерть — смесью озона, сырой извести и столетней пыли, которая забивается в поры кожи, стоит только коснуться стеллажа. Я сидел за колченогим столом, на котором единственным островком цивилизации горела старая настольная лампа с треснувшим зеленым абажуром. Лампа гудела — мерзко, на одной ноте, — словно жаловалась на судьбу.

Я выудил из пачки сигарету, щелкнул зажигалкой и подошел к узкому окну под самым потолком. За решеткой брезжил серый, холодный рассвет. В Москве в это время город уже захлебывается в гуле машин, а здесь… здесь тишина была такой плотной, что я слышал собственное дыхание.

Тишина — это хорошо. Тишина никогда не пытается казаться чем-то большим, чем она есть. В отличие от людей, собравшихся сегодня в вестибюле.

Я выпустил струю дыма в открытую форточку. Перед глазами всё еще стояла эта ярмарка тщеславия в провинциальном разливе. Свёклов, заискивающе заглядывающий мне в рот, чиновники с потными ладонями и этот… Фонарев. Редкий экземпляр. Типичный самец, внезапно решивший, что он схватил бога за бороду. Костюм сидит неплохо, но повадки выдают мелкого лавочника — суета в движениях, жадный блеск в глазах и эта его «инвесторша» под локтем.

Инга. Я поморщился, вспомнив запах её духов. В реставрации есть такое понятие — «агрессивная среда». Это когда на памятник воздействуют факторы, вызывающие его ускоренное разрушение. Эта девица и была агрессивной средой. Дешевый лоск, пустые глаза и пятьдесят миллилитров ядовитого парфюма, способного убить лессировочный слой на любом холсте.

Но была там и другая.

Я вернулся к столу и посмотрел на папку, которую она мне подготовила. Марианна. Фонарева.

Смешная фамилия для женщины, которая, кажется, забыла, как зажигать свет внутри самой себя. Я вспомнил её там, в вестибюле, под прицелом издевательских смешков её мужа и этой розовой куклы. Синий шелк платья — фасон десятилетней давности, — и это позорное липкое пятно на бедре. Любая из моих московских знакомых при таком раскладе либо закатила бы истерику, либо провалилась сквозь землю от унижения.

А она стояла.

Прямая, как струна. С такой породистой осанкой, которой не научат ни на каких курсах этикета. В её глазах была бездна боли, но подбородок оставался приподнят. В ней чувствовался стержень, который не сломать дешевыми шутками про «живые экспонаты».

Я открыл папку. Идеальный почерк. Каждая ссылка на архивный шифр выверена до миллиметра. Она не просто гид, как пытался представить её этот индюк Ярослав. Она — мозг этого места. Единственный человек, который по-настоящему знает, что скрывается за этими стенами.

Я перелистнул страницу, и на стол выпал договор аренды, который мне так настойчиво подсовывал Свёклов.

— Посмотрим, что вы тут накрутили, господа созидатели, — негромко произнес я, затягиваясь сигаретой.

Анализ занял двадцать минут. Схема была классической и грязной, как весенняя лужа. Подставная фирма, зарегистрированная на Блудовину три месяца назад. Уставной капитал — десять тысяч рублей. Но в договоре прописано право на капитальную перестройку вестибюля и «адаптацию помещений под современные коммерческие нужды».

Они собирались не сувенирную лавку открывать. Они собирались выпотрошить здание изнутри, убив несущие конструкции ради торговых площадей. И судя по документам, за спиной Инги маячили интересы крупного застройщика, которому это место в центре города было нужно под очередной торговый центр. Музей мешал. Музей нужно было довести до состояния аварийности, чтобы потом с чистой совестью снести.

Я затушил окурок о дно пустой консервной банки, которую кто-то использовал здесь вместо пепельницы.

Моя бывшая жена, Карина, провернула нечто подобное пять лет назад. Она была моим партнером в бюро, моей правой рукой и, как я думал, моей душой. А потом она просто «оптимизировала» наши счета, переведя самые выгодные контракты на фирму своего любовника-конкурента. Она тоже улыбалась мне по утрам, наливая кофе, пока за моей спиной подписывала документы, уничтожавшие дело всей моей жизни.

С тех пор я не верил в женскую кротость. Но в Марианне было что-то другое. В её взгляде, когда мы стояли в коридоре, я прочитал не желание понравиться и не просьбу о помощи. Там была гордость раненого зверя, который до последнего не покажет своей слабости.

Она напомнила мне редкую фреску, которую закрасили десятком слоев дешевой извести. Люди ходят мимо, видят только серую стену и думают: «Ничего ценного». А под известью — золото. Настоящее, чистое, не утратившее блеска за века забвения.

Я снова посмотрел на её записи. Она знала о гнили в фундаменте. Она знала, что музей сдают. Но у неё не было инструментов для борьбы. Она была одна против Свёклова, против мужа-предателя, против системы.

Я достал телефон и набрал номер своего заместителя в министерстве. Плевать, что в Москве сейчас тоже только светает.

— Слушаю, Варлам Алексеевич, — голос у Сани был заспанным, но дисциплинированным.

— Записывай распоряжение, — отрезал я, глядя на зеленый абажур лампы. — По объекту в N-ске. Включаем режим «особого контроля». Экспертиза затянется. Мне нужен приказ о назначении штатного сотрудника музея — Фонаревой Марианны Игоревны — моим официальным техническим ассистентом на весь период работ. С правом вето на любые хозяйственные распоряжения директора в рамках реставрационной зоны. Да, с сегодняшнего дня. Документы скинь на почту Свёклову к десяти утра.

Я нажал отбой.

Это не было благотворительностью. Мне действительно нужен был профи, который не продастся за изумрудную безделушку. Но в глубине души я чувствовал странное, почти забытое удовлетворение.

Ярослав и его розовая пассия думали, что они нашли легкую жертву. Они думали, что можно выставить женщину на посмешище, лишить её почвы под ногами и заставить смотреть, как они грабят её дом.