Развод: Ты Променял Золото на Дешёвку!

Глава 9

Шерстяные ворсинки коричневого жакета кололи шею, напоминая о том, что мир всё еще материален. Я смотрела на свои пальцы, сжимающие край кухонного стола, и не узнавала их: бледные, с коротко обстриженными ногтями, они казались чужими, вырванными из какой-то другой, более удачливой биографии.

Доротея ушла рано. О её визите напоминал лишь запах крепкого пережаренного кофе, висевший в воздухе тяжелой тучей, и листок из блокнота, прижатый к столу пустой сахарницей. «Ешь кашу, она в сотейнике. В 10:00 Артем Борисович ждет звонка, я ему всё обрисовала. Не смей киснуть, Фонарева. Ты теперь не жена, ты — потерпевшая, а это юридически гораздо более выгодная позиция. Целую, Дори».

Я скомкала записку. Потерпевшая. Слово отдавало больничной палатой и казенным неуютом.

Таблетка, которой меня вчера «выключила» подруга, всё еще действовала. В голове стоял странный, вязкий туман, сквозь который все события прошлой ночи — крики Ярослава, его признание о заложенной квартире, кража свадебного альбома — казались кадрами из немого кино. Медленными и лишенными звука.

Я заставила себя встать и подойти к окну. Майское солнце заливало двор-колодец, бликовало на стеклах припаркованных машин, и эта обыденность была почти невыносимой. Люди выгуливали собак, прогревали моторы, спешили на работу. А я стояла посреди руин своей жизни, одетая в рабочий жакет, который Ярослав называл «броней для старой девы», и пыталась вспомнить, как правильно дышать.

Дом больше не пах им. Только холодом и легким ароматом антисептика, который Доротея принесла на своих руках. Грязный след от его ботинка в прихожей я так и не вытерла. Пусть остается. Как памятник тому, что здесь когда-то жил человек, способный украсть подпись собственной жены.

— Мы еще посмотрим, кто здесь моль, Ярик, — прошептала я, глядя на свое отражение в оконном стекле. Лицо было серым, глаза — провалами, но спина оставалась прямой. Шерстяной жакет колол кожу, возвращая меня в реальность. Нужно было идти. Музей не ждал.

***

У входа в музей стоял ярко-оранжевый фургон, на борту которого красовалось вызывающее «Интерьеры будущего». Двое грузчиков в заляпанных комбинезонах вытаскивали из недр машины хромированные стойки и какие-то кислотно-розовые панели.

Я замерла на верхней ступеньке крыльца. Каждая такая стойка входила в тело моего музея как хирургическая игла, несущая яд.

— Осторожнее! Это же итальянский пластик, а не дрова! — визгливый голос Инги Блудовиной полоснул по ушам.

Она стояла у массивных дубовых дверей, прижимая к уху телефон. Сегодня на ней был белоснежный брючный костюм, а на плечи наброшено пальто цвета фуксии. Изумруд на шее никуда не делся — он сиял в утреннем свете, словно насмешка. Завидев меня, Инга небрежно отняла телефон от уха и окинула меня взглядом, в котором читалось нескрываемое превосходство.

— О, живой экспонат соизволил явиться, — Инга прищурилась, выпуская изо рта облако пара от электронного кальяна. — Ты зря пришла, Маш. Ярослав сказал, что ты сегодня возьмешь отгул, чтобы… ну, вещи пособирать, или что вы там делаете в таких случаях. Мы тут всё равно всё переделываем. Твои пыльные стенды переедут в подвал, здесь будет свет, трафик и нормальные деньги.

Я посмотрела на неё. Странно, но я больше не чувствовала той испепеляющей боли, что была в музее на юбилее. Только брезгливость, какую испытываешь при виде насекомого, запутавшегося в паутине.

— Экспозиция — это государственная собственность, Инга Олеговна, — мой голос прозвучал неожиданно ровно. — И пока приказа о демонтаже нет, ваши стойки — это просто груда хлама, мешающая проходу.

Я прошла мимо неё, не замедляя шага. Плечом я намеренно задела её пышное розовое пальто. Запах ванили и жженого сахара снова попытался пробраться мне в горло, но я задержала дыхание.

— Мы еще посмотрим, кто тут хлам! — донеслось мне в спину. — Мой Ярик уже всё подписал! Скоро ты в этом подвале и поселишься!

Я не обернулась. В вестибюле стоял Свёклов. Он нервно теребил пуговицу на своем жилете и о чем-то спорил с секретарем. Увидев меня, Игнат Петрович налился багровым цветом.

— Фонарева! В кабинет! Немедленно!

Его крик отразился от сводчатых потолков. Я молча последовала за ним. В кабинете директора пахло валерьянкой и старой кожей. Свёклов рухнул в кресло, тяжело дыша.

— Вы что себе позволяете, Марианна Игоревна? — он ударил ладонью по столу так, что подстаканник жалобно звякнул. — Вы вчера сорвали нам всё мероприятие! Вы оскорбили инвесторов! Ярослав Викторович в ярости, он грозится отозвать финансовую поддержку реставрации! Вы понимаете, что я сейчас напишу приказ о вашем увольнении? По статье! За несоответствие занимаемой должности и нарушение трудовой дисциплины!

Я стояла перед его столом, сцепив пальцы в замок. Внутренняя «замороженность» помогала держать удар.
— Игнат Петрович, я защищала сохранность экспонатов. Духи госпожи Блудовиной…

— Да плевать мне на ваши духи! — взвизгнул Свёклов. — Мне крыша нужна! Мне зарплаты платить надо! Вы здесь больше не работаете, Фонарева. Забирайте свои папки и вон! Прямо сейчас!

Он потянулся за бланком приказа, но в этот момент дверь кабинета распахнулась без стука.

Варлам Алексеевич вошел в комнату, не снимая своего графитового пальто. Он не смотрел на Свёклова. Его взгляд сразу нашел меня. Тот самый тяжелый, серый взгляд, который вчера в подвале казался мне единственным надежным предметом в мире.

— Игнат Петрович, — голос Варлама был тихим, но в нем слышался рокот лавины. — У вас в приемной бардак. Какие-то люди заносят в вестибюль пластиковые конструкции. Напоминаю вам, что любая деятельность в охранной зоне памятника архитектуры без согласования с ведущим экспертом министерства — то есть со мной — влечет за собой уголовную ответственность. Приостановите это безумие. Сейчас же.

Свёклов вскочил, лепеча что-то оправдательное:
— Варлам Алексеевич, это инвесторы, это же благое дело…