Развод: Ты Променял Золото на Дешёвку!

Глава 10 (Ярослав)

От лица Ярослава

Солнечный луч, пробившийся сквозь щель в плотных шторах, полоснул меня по глазам, как кухонный нож. Я поморщился, натягивая одеяло на голову, но было поздно — реальность ввалилась в сознание вместе с сушняком и противным привкусом вчерашнего коньяка.

Рядом, разметав по подушке крашеные пряди, спала Инга. Ночью она казалась мне богиней, сошедшей с обложки глянца, но сейчас, в беспощадном утреннем свете, картинка слегка «поплыла». Тушь размазалась под глазами, губы в приоткрытом рту казались неестественно раздутыми, а на щеке отпечатался след от складки на наволочке. И — черт возьми — она храпела. Негромко, но ритмично, с каким-то свистящим призвуком, который бил по моим натянутым нервам.

Я аккуратно выбрался из-под одеяла, стараясь не задеть её длинные, в стразах, ногти.

Квартира Инги встретила меня хаосом, к которому я еще не успел привыкнуть. В «двушке», которую она снимала, мебель была претенциозной: много позолоты, зеркал в тяжелых рамах и бархата. Но за всем этим глянцем скрывался элементарный бардак. На журнальном столике высилась пирамида из коробок от вчерашней пиццы и пустых бутылок — Инга со своими подружками «снимала стресс» после того, как этот московский хлыщ выставил её из музея.

Я прошел на кухню, надеясь на чашку кофе.
В раковине горой высилась посуда. На столе — липкие круги от бокалов и крошки. Никакого запаха свежего завтрака. Никакой овсянки. Никакой Марианны, которая бесшумно скользила бы вокруг, подкладывая мне лучшие кусочки.

— Твою мать, — пробормотал я, открывая шкафчик.

Кофе был только растворимый, в какой-то дурацкой розовой банке. Я чертыхнулся, вспоминая свою кухню. Там всё было на своих местах. Там я не искал чистую ложку по десять минут.

Я попытался найти чистые носки в своем чемодане, который так и стоял раскрытым в прихожей. Вещи, которые я вчера в ярости запихивал туда одной рукой, превратились в один бесформенный ком. Рубашки измяты, костюм — тот самый, новый, за который я отвалил уйму денег — зажат между кроссовками.

Я почувствовал, как внутри закипает глухое раздражение.

— Ярик? — голос Инги из спальни был капризным и хриплым. — Котик, ты чего там гремишь? Закажи доставку, я хочу яйца пашот с авокадо. И латте на миндальном.

Я заглянул в спальню. Инга сидела в кровати, кутаясь в одеяло.
— Инга, у меня встреча через час. Мне нужно выглядеть по-человечески. Где у тебя утюг? Мои рубашки похожи на жеваную бумагу.

Она зевнула, потягиваясь так, что одеяло сползло, обнажая татуировку на ключице.
— Утюг? Не знаю, где-то в кладовке был. Или у хозяйки. Забей, котик. Ты и так красавчик. Слушай, ты с этим Свёкловым поговорил? Этот урод должен извиниться за то, что вчера устроил. И этот москвич… Ты узнал, кто его крышует? Он меня перед всеми мэровскими опозорил!

Я присел на край кровати.
— Инга, Варлам — величина. Министерство. С ним нельзя просто «поговорить». Нужно действовать тоньше. Сейчас главное — чтобы ты зашла в музей, закрепилась там.

— Как я там закреплюсь, если твоя моль там стены подпирает? — Инга резко вскочила, её глаза сверкнули яростью. — Она на меня смотрела как на грязь! Ярик, ты обещал, что всё будет схвачено! Я под этот корнер товар заказала на полмиллиона! Где я деньги возьму, если нас завтра оттуда попросят?

Я почувствовал, как в кармане невидимым грузом давит папка с кредитным договором. Половина этого займа уже ушла на её «хотелки», на этот самый товар и на изумруд, который сейчас валялся на тумбочке среди пустых стаканов.

— Деньги будут, — отрезал я, вставая. — Я всё решу. Машка поплачет и успокоится, она всегда такая. А этот Варлам… он уедет, а мы останемся.

Я вышел в коридор, пытаясь пригладить волосы. В зеркале на меня смотрел мужик с помятым лицом. Где тот «молодой жеребец», которым я чувствовал себя еще позавчера? Быт с Ингой оказался каким-то… чересчур бытовым.

***

Днем я поехал к дому. К нашему — то есть, к моему дому. Марианна должна была быть на работе, в своем пыльном архиве. Я планировал зайти, спокойно собрать оставшиеся костюмы, забрать документы из сейфа и, самое главное, прихватить тот свадебный альбом, который я вчера впопыхах сунул в чемодан, но потом выложил, чтобы влезли ботинки. Мне хотелось, чтобы этот альбом был у меня. Как заложник. Как доказательство того, что её прошлое теперь принадлежит мне.

Я вышел из машины, привычно кивнув соседу из третьего подъезда. Тот как-то странно на меня посмотрел — не то с сочувствием, не то с осуждением. Плевать.

Я поднялся на четвертый этаж. Достал связку ключей. Выбрал длинный, с выбитой буквой «М» на головке (Машка всегда метила ключи, чтобы я не путался).

Вставил в скважину. Ключ вошел мягко, до упора. Я нажал, ожидая привычного сопротивления механизма.

Ничего.
Ключ не провернулся.

Я нахмурился. Попробовал еще раз. Дернул ручку на себя, нажал сильнее. Ключ стоял мертво.
— Что за чертовщина… — пробормотал я.

Достал второй ключ. Тот же результат.
Я вгляделся в личинку замка. Блестящая, новая. Вокруг старой краски на двери виднелись свежие царапины.

Эта мышь сменила замки.
Моя тихая, покорная Марианна, которая за двадцать лет слова поперек не сказала, выставила меня из моего же дома!

Ярость ударила в голову так, что в глазах потемнело. Я начал колотить в дверь кулаком.
— Маша! Открывай! Я знаю, что ты там! Ты что, совсем берега попутала?!

— Чего шумишь, Ярослав? — раздался скрипучий голос с лестничного пролета выше.

Я задрал голову. Там, опершись на перила, стояла Клавдия Петровна. Местная сплетница и лучшая подружка моей тещи, ныне покойной. Она смотрела на меня сквозь очки, и в её взгляде было столько презрения, что мне захотелось провалиться сквозь паркет.

— Клавдия Петровна, что за дела? Почему замок сменен?

— А потому и сменен, что нечего тут всяким… перелетным птицам шастать, — отрезала старуха. — Марианночка вчера мастеров вызывала. И Доротея тут была, проследила, чтоб всё чин по чину. Так что иди, Яшенька, откуда пришел. К своей… розовой фламинго.