Развод: Ты Променял Золото на Дешёвку!

Глава 11

В прихожей всё еще пахло его одеколоном — едким, самоуверенным шлейфом, который цеплялся за тяжелые портьеры и ворс ковра, словно заявляя свои права на каждый квадратный сантиметр моей жизни. Я не стала включать свет. Сумерки, густые и серые, как старая вата, помогали не видеть того, во что превратился мой дом.

Я разулась, ощущая стопами холодный паркет. В углу, у самой двери, всё еще темнел тот самый след от ботинка Ярослава. Грязный, четкий отпечаток, оставленный им во время ночного побега. Тогда у меня не было сил даже смотреть на него, но сейчас… сейчас это казалось делом первостепенной важности.

Я прошла на кухню, набрала в старое эмалированное ведро воды и, опустившись на колени прямо в своем рабочем жакете, начала тереть. Пыль веков, которую я принесла на себе из архива Варлама, смешивалась с этой свежей, уличной грязью. Я терла остервенело, до красноты в суставах, пока пятно не исчезло, оставив после себя лишь чистый, влажный блеск древесины.

Стало ли легче? Нет. Квартира без вещей Ярослава стала казаться мне огромным, гулким залом, где каждое мое движение отзывалось пугающим эхом. Его бритва больше не лежала на краю раковины, его тяжелый зонт не загораживал проход. Пустота была физически ощутимой, она давила на плечи сильнее, чем горы архивных папок.

Я поставила чайник на плиту. Щелчок выключателя прозвучал как выстрел. Чтобы занять руки, я начала машинально расставлять чашки, хотя пить не хотелось. Мне нужно было заземлиться. Услышать что-то по-настоящему родное, что напомнило бы мне: я всё еще мать, я всё еще человек, у которого есть корни.

Я посмотрела на телефон. Почти одиннадцать вечера. Нестор, скорее всего, еще не спит — в архитектурном сессия всегда означает бессонные ночи над макетами. Я представила его лицо: серьезные глаза, вечно испачканные тушью пальцы, упрямый подбородок — мой подбородок. Мой мальчик. Единственное чистое и настоящее, что осталось от этого двадцатилетнего кораблекрушения.

Я уже потянулась к экрану, когда он вспыхнул сам.

На дисплее светилась фотография: Нестор на фоне нашего музея, щурится от солнца, еще совсем ребенок, хотя это было снято всего пару лет назад. Сердце обдало такой волной нежности, что в глазах на мгновение потемнело. Он почувствовал. Мой сын почувствовал, как мне сейчас плохо.

— Нестор? Сыночек, привет, — я прижала трубку к уху, едва сдерживая дрожь в голосе. — Как хорошо, что ты позвонил…

— Мам, я недолго, — голос в трубке был чужим. Резким, сухим, словно высеченным из камня. В нем не было ни тени того тепла, на которое я так надеялась. — Я с отцом разговаривал. Долго разговаривал.

Я замерла у плиты. Вода в чайнике начала закипать, издавая нарастающий, тревожный гул.

— С отцом? — я постаралась, чтобы голос не сорвался. — Нестор, я хотела тебе всё объяснить… Ты должен знать, что произошло на самом деле. Про Ингу, про кредит…

— Я всё знаю, мам, — перебил он меня. — Папа мне всё рассказал. И про твою истерику в музее, и про то, как ты перед какими-то москвичами хвостом крутишь, пока он для семьи жилы рвет.

Я почувствовала, как по ногам пополз холод, такой же, как в подвалах архива, только этот был внутренним.
— Хвостом кручу? Нестор, это работа! Этот человек приехал спасать наш музей, а твой отец… он заложил нашу квартиру, Нестор! Твой дом! Ради своей любовницы и её дурацких сувенирных лавок!

— Мой дом — там, где мой отец! — выкрикнул сын, и я почти физически ощутила этот удар. — Ты хоть понимаешь, как ему было тяжело все эти годы? Он тащил всё на себе, пока ты в своих бумажках ковырялась за копейки! Ты его задушила, мам. Своей этой правильностью, своими котлетами, своими лекциями. Ты из него жизнь выпила по капле. Естественно, он нашел ту, с которой он чувствует себя живым.

Я слушала его и не верила своим ушам. Каждое слово было как отравленная стрела. Это говорил не мой сын. Это говорил Ярослав его голосом. Он планомерно, за моей спиной, переписывал память нашего ребенка, превращая меня в монстра.

— Ты… ты действительно так думаешь? — прошептала я. — Двадцать лет я жила только вами. Я отказывала себе во всем, чтобы у тебя были лучшие репетиторы, чтобы ты поехал на стажировку…

— Вот именно! — в голосе Нестора зазвенела злая, почти мужская горечь. — Ты вечно выставляла себя жертвой. «Я для вас всё, а вы…». Папа хоть не ноет. Он дело делает. Знаешь, он сегодня перевел мне деньги за тот курс по BIM-проектированию в Москве. Весь курс оплатил сразу. И проживание в столице на месяц.

Я задохнулась. Чайник выл уже на пределе, выпуская струю пара, которая застилала мне глаза.
— Деньги? Нестор, это деньги банка! Это те самые деньги, из-за которых мы можем остаться на улице! Он купил твою лояльность на ворованные у нас деньги!

— Хватит! — сорвался на крик сын. — Тебе просто жадно, да? Тебе жаль, что деньги пошли на мое образование, а не на твои новые книжки или шторы? Ты всегда была эгоисткой, мам. Папа хочет, чтобы я стал кем-то большим, чем просто мелким чертежником в нашем болоте. Он в меня верит. А ты… ты только и можешь, что замки менять и гадости про него говорить.

Я опустилась на табурет, чувствуя, как мир вокруг меня окончательно рассыпается в серую пыль.
— Нестор, послушай меня…

— Нет, ты послушай, — голос его стал ледяным. — Пока ты не извинишься перед отцом и не перестанешь заниматься этим бредом с разводом и замками, не звони мне. Я не хочу знать человека, который так подло предает свою семью. Оставайся в своей пустой квартире со своими мертвыми архивами.

Раздались короткие, равнодушные гудки.

Я продолжала прижимать телефон к уху, слушая этот механический звук, который казался мне пульсом умирающей вселенной. Чайник щелкнул и выключился. Тишина, воцарившаяся на кухне, была такой абсолютной, что я слышала, как бьется мое сердце — тяжело, неровно, словно раненая птица в клетке.

Ярослав победил.

Он не просто забрал свадебный альбом. Он забрал живое сердце моего сына. Он нашел самую слабую точку — амбиции Нестора — и надавил на неё пачкой купюр, пахнущих предательством.