Развод. У мужа другая семья

Глава 8

Демид

Судорожно сглатываю…

Ариша родилась копией Маши. Красавица в маму, умница в папу, единственное отличие девочек в том, что у Маши глаза серые, а у Арины – синие. Мои по цвету, но по выразительности такие же как у мамы.

То, чего я так боялся, случилось – вторая дочь родилась точной копией первой.

Будучи здоровыми, мы пошли на ЭКО в восемнадцать, чтобы мой дядя поверил в меня, в нашу семью. Ребёнок был условием для того, чтобы одолжить мне – восемнадцатилетнему юнцу – крупную сумму денег. Дядя требовал доказательств нашей взрослости.

Мы были не готовы к детям, но мы ошибались!

С первого дня беременности включились в отцовство и материнство.

Когда родилась Машуня, сразу поняли какой подарок получили, души в дочери не чаяли. Жена училась, я работал, но при этом каждую минуту свободного времени проводили с дочкой

Маше было три, когда она умерла. Её сбил самокат…

Это была случайность. Страшный несчастный случай.

Но смерть трёхлетней дочери разрушила наши отношения с женой.

Умница, папина дочка. Смелая. Сильная. Она ушла из этого мира также быстро и неожиданно как пришла в него.

Я помню тот страшный день до мельчайших подробностей.

Приехал с работы пораньше, Алёна занималась работой на удалёнке, Маша играла с няней во дворе.

- Ты лучший муж, - прощебетала жена. – Сама себе завидую, что ты у меня есть!

Я протянул любимой букет из двадцати одной красной розы.

Она протянула руку, и об острые шипы.

Мы стояли там, и смотрели как багровая струйка крови стекает с тонкого пальца.

А потом вбежала няня Аля с криком:

- Маша не дышит. Там так много крови. Она выбежала на улицу из ворот, и её сбил парень на самокате. Он уехал…

- Каком самокате? Как она могла выбежать из ворот? Ты что-то путаешь, - дрожащим голосом произнесла Алёна. – Ты закрыл ворота? А калитку? – обратилась жена ко мне.

- Я… ворота точно закрыл, а калитку не проверил… Я ее не открывал. Не помню точно, - только и смог выдавить я.

Букет выскальзывает из моих рук, летит на пол и алые розы рассыпаются вокруг моих ног.

На пол с грохотом летит ваза.

Сердце так громко стучит и подскакивает, что я плохо осознаю действительность.

Выбегаем из двора на улицу, где уже собрались соседи.

На асфальте лежит неподвижно Машенька.

- Она ударилась головой… - лепечет няня. – Не знаю, как это получилось я только на звонок ответила, на секунду отвернулась, а она уже выбежала, и лежит… Я не знала, что калитка открыта.

Алёна долго сидит около дочери на холодном асфальте. Я стою рядом. Мы в шоке. Мы не понимаем ничего.

Нас будто переместили в другую реальность… где больше нет нашей Маши.

Даже когда приезжает полиция, скорая, Алёна продолжает сидеть неподвижно.

Сжимаю жену крепче, говорю что-то насчет того, что она справится, но по выражению ее глаз понимаю – нет.

Не вывезет.

Также как я.

Алёна отказывается принимать правду, что нашей малышки больше нет. Мой мозг тоже отказывается, но я видел собственными глазами трагедию. Этого не забыть.

Жена смотрит на меня серыми блестящими от слез глазами, в них застыли ужас и боль.

Сглатываю свою боль.

- Зачем? – выдыхает Алёна. – Мы же обсуждали с тобой. Я же просила тебя сто раз проверять калитку и ворота. – Маша такая побегушка, она же бегает везде…

- Я видел, что калитка заперта. Точно помню, когда заезжал, она была заперта! Клянусь тебе.

- Уже не важно, - глухо звучит голос Алёны. – Ты не проверил…

Смотрю на Алю с ужасом, она отчаянно мотает головой:

- Я не подходила к калитке. Значит, это вы! – обвиняюще показывает на меня.

И Алёне достаточно обвинения няни, чтобы заклеймить меня.

Протягиваю руки, чтобы взять руки любимой жены в свои, но она переплетает пальцы в замок, чтобы я не смог.

Мы так и не поняли, кто оставил калитку открытой в тот день – Алёна, я или няня. Но тяжкое бремя вины и обвинения пало на меня. И этого было не исправить.

С этого страшного дня наша жизнь сильно изменилась.

Нет, мы не расстались, потому что безумно любили друг друга.

Мы были двумя половинками одного целого, и знали это. Расставание было невозможным. К сожалению, рядом нам тоже было сложно.

Жена больше никогда не винила меня за непроверенную калитку, но это делал я сам. И её туманный серый взгляд. Тоскливый, смотрящий в глубину меня.

Этот молчаливый укор был хуже сотни слов и обвинений.

Я спрятался в работе, а жена – в горе, закрывшись дома. Одна, наедине с воспоминаниями.