Развод в 37. Жизнь только начинается!

Глава 12

Я пытаюсь скрыть все синяки. Но рана на лбу такая глубокая, что приходится закрыть пластырем, лишь бы дочь не увидела.

Но она не глупая девочка, сразу замечает и спрашивает, зачем я приклеила ее, приходится соврать, сказав, что ударилась о дверной косяк. Конечно же Сабина мне не верит, я это чувствую по ее взгляду, однако закрываю эту тему.

Родители Феликса не приезжают. По какой причине — я не знаю. То ли он что-то выдумал, чтобы они не появлялись в этом доме, то ли еще что…

Дочь засыпает к десяти. Она показала мне рисунки, которые рисовали сегодня в школе. Такая красота… Аж гордость берет. И в то же время больно становится, что она вряд ли сможет исполнить свою мечту, если мы не выберемся из этого дома. Если не избавимся от Феликса. Уверена, дай дочери шанс, она станет художницей. Даже галерею свою откроет. Я для этого все, что угодно готова сделать. Лишь бы мечта не оставалась просто мечтой.

Мой телефон подает признаки жизни. Увидев на экране номер мамы, невесело усмехаюсь. Сейчас последнее, что я хочу, так это разговаривать с родителями и братом. Им на меня плевать. Зачем тогда звонят?

Я всё жду, когда Имран расскажет мне правду. Когда я смогу узнать причину, по которой меня ненавидит собственная семья и муж. Чувствую себя футбольным мячом, который пинают из стороны в сторону со всей своей агрессией, на которую способны.

— Да, — отвечаю слишком резко.

— Альбина… Как ты, дочка?

— Не называй меня дочерью. Что нужно?

После того, что сделал со мной Феликс, я ненавижу всех вокруг. Мне порой кажется, что я вообще неродная стоим родителям, раз они смогли так со мной поступить. Разве настоящая мать способна толкнуть своего ребенка в огонь?

— Твой отец приезжает. Мы к вам на днях в гости приедем.

— Только этого не хватало для полного счастья, — цежу сквозь зубы. — Вбейте себе в голову: как вы не рады мне в своем доме, так и я не рада вам здесь. Ясно?

— Что с тобой происходит, дочка?

— Сказала ведь не называть меня так!

— С мужем поссорилась?

— О, боже… Знаешь, я вот думаю… Хорошо вы друг друга нашли. Ни вы, ни он — не достойны уважения и любви. Клянусь, будь у меня такой шанс, вычеркнула бы вас из своей жизни. Всех!

Отключаюсь, не желая слушать слова матери. Нет их для меня. Никогда не будет. Не принимаю ни один из пяти звонков, которые получаю от нее.

В ванной горит тусклый свет. Я стою перед зеркалом, держа в руках ватный диск, пропитанный антисептиком. Прикладываю к разбитому лбу. Жжет так, что глаза наполняются слезами, но я стискиваю зубы и молча терплю. Крови нет, осталась тонкая ало-коричневая полоска, которая пульсирует от боли.

Осторожно приклеиваю пластырь, разглаживаю края. Смотрю в зеркало — такое чужое, измученное лицо. Чуть дрожащая нижняя губа. Быстро вытираю щеки, глубоко вдыхаю. Ради дочери нужно держаться.

Время не идёт. От волнения не нахожу себе места. Ложусь, понимая, что до встречи с Имраном есть ещё три часа, но заснуть не получается при всем моем желании. Вырубаюсь, а просыпаюсь от кошмара, который снится мне почти каждый божий день. У меня снова отнимали дочь…

Дом погружен в тишину, прерываемую лишь глухим тиканием часов. Время близится к назначенному Имраном часу. Я натягиваю на себя темную длинную кофту, убираю волосы под капюшон и тихо открываю дверь спальни. Сердце стучит в груди, как барабан. Каждый шаг как по минному полю.

Спускаюсь вниз, не включая свет. На цыпочках подкрадываюсь. Подошвы босых ног сливаются с холодом ступеней. Останавливаюсь на самой последней ступеньке, слыша в темноте резкие, уверенные шаги.

Сердце проваливается в пятки. Это точно не Имран. Он не стал бы так свободно ходить по этому дому.

— Куда собралась? — звучит спокойный голос мужа. Даже ленивый, но в нем есть скрытая угроза. Он стоит, прислонившись к стене, руки скрещены на груди. Его глаза сверкают в полумраке, как у зверя, загнавшего добычу в угол.

— Я… воды хотела… — с трудом выдавливаю, чувствуя, как горло сжимается.

Он медленно подходит. Шаг за шагом. Я пячусь назад — спиной упираюсь в стену. Мысли путаются, дыхание сбивается.

— Воды? — усмехается. — Или к кому-то?

Наступает звенящая, давящая тишина. А потом его рука резко ложится на мое горло. Не с силой, не душит. Просто фиксирует. Но этого достаточно, чтобы я едва не задохнулась от страха. Страх есть, да. Но одновременно с ним есть и спокойствие. Я привыкла к его ударам. Больно каждый день. Пусть делает, что хочет. Рано или поздно расплатится.

— Скажи мне правду, Альбина, — шепчет он, склонившись к самому уху. — Пока можешь говорить…

Запах ударяет в нос, как пощечина. Тяжелый, терпкий — перегар с примесью виски и сигарет. Меня тут же начинает подташнивать. Морщусь, стараясь незаметно отвести взгляд, чтобы не встретиться с его мутным, злобным. Феликс пьян. А это значит, что нужно бежать.

Он не давит на горло, но хватка твердая, властная. Мне нечем дышать не из-за силы, а из-за страха. Этот страх врос в кости, стал привычкой, стал тенью, преследующей меня каждый божий день. И боюсь я не за себя, нет. Мне плевать. Пусть до утра бьет, оскорбляет. Но когда я вижу один и тот же сон, где отнимают мою дочь, едва прикрываю глаза… Не могу не бояться.

В голове пульсирует одна мысль — нужно выбраться отсюда. Он в таком состоянии всегда становится опасным. Пристает. Лезет ко мне грязными руками, не терпит отказа. А я не выдержу, если он снова… тронет меня.

Тошно. Так тошно, что меня выворачивает наизнанку. Мерзко.

— Ты моя. Слышишь?

— А как же твоя любовница? — шепчу дрожащим голосом. — Твоя как раз она. А я всего лишь игрушка, которую ты терпеть не можешь, но по каким-то обстоятельствам держишь рядом.