Развод в 40. Месть ей к лицу

Глава 3

Слова Лисовского не звучат, как пустая угроза. Я верю, что он действительно может поступить так расчетливо и холодно, вынудив детей занять его сторону и чуть ли не отказаться от матери. Раньше холодный расчет, который Роман применял в бизнесе, меня восхищал, но теперь... он готов раздавить меня, несмотря на все прожитые вместе годы. Снова продавить, прогнуть под себя. Чтобы... что? Унижать меня и дальше?

Воздух в спальне чуть ли не трещит от накопившегося между нами напряжения. Кровь стучит в ушах, заглушая звуки вокруг.

Роман ждет, сложив руки на груди и задрав подбородок. Ждет, что я сломаюсь, упаду в ноги, буду умолять. Что поползу, как побитая собака, готовить комнату для его дочери, лишь бы не трогал моих мальчиков. Почти двадцать лет я так и делала. Прогибалась, молчала, сглатывала обиды. Но сейчас что-то внутри меня ломается и на смену всем чувствам приходят ярость и решительность.

– Я никуда не пойду, – тихо, но твердо говорю, глядя в полные льда глаза предателя. – И ты ничего не сделаешь моим сыновьям.

Роман смотрит на меня с недоумением, явно не ожидая, что я посмею сказать хоть слово против или дать отпор. Но очень быстро это недоумение сменяется бешенством. Он не привык к неповиновению.

– Что ты сказала? – Чуть ли не сплевывает муж, снова делая шаг ко мне, словно желая подавить своей мощной фигурой. – Ты, кажется, не поняла, в каком положении находишься, Алиса. У тебя нет выбора.

– Нет, Рома. Это ты ничего не понял, – я расправляю плечи и с вызовом смотрю на Лисовского. – Ты можешь купить Лёшке форму, можешь оплатить Кириллу Гарвард, но ты никогда не дашь им самого главного: материнской любви. Ты не будешь сидеть рядом с ними ночами, когда у них температура, не будешь слушать, как прошел их день и какие у них новости. Да ты даже привычек мальчишек не знаешь, настолько детьми не интересуешься! Откуда тебе знать, что Кирилл, например, морщит нос, когда решает сложную задачку, а Лёша перед каждой игрой на удачу всегда постукивает три раза подряд клюшкой об лед. Или, когда нервничает, поглощает как не в себя шоколадные батончики. Ты не знаешь их. Ты для них кошелек. А я – мама. И они это знают. Попробуй отнять их у меня. Попробуй.

Лице Романа становится багровым от гнева. Он не ожидал такого отпора. Я, его тихая, удобная Алиса, вдруг посмела показать зубы.

– Ах ты… дрянь неблагодарная! – он замахивается, и я инстинктивно вздрагиваю.

Рука мужа застывает в воздухе. Он никогда не бил меня, но сейчас, кажется, на волоске от того, чтобы ударить.

– Я горбачусь круглые сутки, чтобы содержать тебя и сыновей, так что не смей меня попрекать! Воспитание детей – это бабский удел, а мужик – это добытчик. И я свои обязанности выполняю, никто из моих детей или баб ни в чем не нуждается! А ты... ты что, думаешь, твоя материнская любовь что-то решает в этом мире? Деньги решают все, дура!

Я всегда знала, что мой муж резкий человек с тяжелым характером, но сегодня, когда он перестал сдерживать себя и показал истинное лицо, я наконец увидела настоящего Лисовского.

– Ты не человек, Рома. Ты чудовище, – говорю я тихо. – Ты все эти годы жил двойной жизнью, врал мне в лицо, еще и смеешь обвинять, что в измене виновата я. Даже после такого гнусного предательства не можешь признаться, а хочешь уничтожить меня. Самое святое отобрать...

Мой взгляд падает на прикроватную тумбочку. Там рядом с семейным фото стоит наша с Романом свадебная фотография в тяжелой серебряной рамке, которую подарила свекровь. На снимке мы молодые, счастливые, обнимаемся на ступеньках ЗАГСа и с широкими улыбками смотрим в объектив. Так горько осознавать, что уже спустя пару лет после этого фото Рома завел любовницу...

Не выдержав, я хватаю рамку и с силой швыряю ее об стену. Звон разбитого стекла кажется оглушительным в наступившей тишине. Фотография, выскользнув из рамки, выпадает на пол, сверху ее засыпает россыпью осколков.

Роман застывает, глядя на разбитое стекло. Его лицо каменеет, гнев сменяется ледяным, пугающим спокойствием. Он медленно поднимает на меня взгляд.

– Ну что ж. Ты сама этого захотела, – его голос тихий, но это не мешает коже покрыться мурашками от исходящей угрозы. – Ты ведь так гордишься своим "сарайчиком"? Своим цветочным бизнесом? Своей единственной отдушиной, где ты "сама себе хозяйка"?

Он делает паузу, наслаждаясь моментом, готовясь нанести мне еще один удар.

– Так вот, дорогая моя жена. Твой “сарайчик”… он ведь не твой, Алиса. Я купил его тебе, помнишь? Только в документах собственником числишься не ты. Он записан на мою маму.

Я замираю. Вспоминаю тот день, когда Рома принес документы. Сказал тогда, мол, «Чтобы с налогами проще было, Алис, так надо». Я и поверила. Дура.

– А мама… она всегда была на моей стороне, – он кривит губы в ядовитой усмешке. – И если ты сейчас же не возьмешь себя в руки, я просто попрошу ее написать дарственную. На Светлану. Ты ведь помнишь Светлану? Это мама Карины.

Светлана… Имя вспыхивает в голове и картинка сама собой всплывает в памяти: ледовая арена, два месяца назад, важная игра у Лёшки. Я нервно стою у бортика, а рядом пристраивается блондинка с длинными волосами и веером ресниц в дорогом кашемировом пальто. Она улыбнулась мне тогда, спросила, чей я болельщик.

– Болею за сына. Алексей Лисовский, вон он, номер семнадцать, – с гордостью ответила я тогда, указывая на Лёшу.

– А мой – Орлов, двадцать третий, – весело сказала она. – Будем знакомы, Светлана.

Мы простояли рядом весь матч, болтая о клюшках, тренировках и о том, как дорого обходится хоккей. Она казалась такой милой, такой своей… а оказалось, приходила поглазеть на жену своего любовника.

Стискиваю кулаки и зажмуриваюсь на мгновение. Голова кружится от осознания. Я смотрела в глаза любовнице мужа и ничего не поняла. Она стояла рядом, болтала будто бы ни о чем. Знала, кто я. Знала и улыбалась.

– Твоя мама… – шепчу я, и слова царапают горло. – Она… знает? О детях? Об этой Светлане?