Развод в 40. Месть ей к лицу

Глава 12

Становится вдруг особенно горько и пусто на душе. Телескоп... Младшему телескоп, старшему – дорогие занятия и помощь с попаданием в сборную. Все оказались в выигрыше, прикрывая предательство. Все, кроме меня.

– Как же так, Кирюш? – спрашиваю тихо. – Ради телескопа?

Знаю, что так нельзя, что не надо давить, но...

– Ты не понимаешь, – всхлипывает сын, – папа, он... он сказал, что поможет. Что всех репетиторов оплатит, все расходы на себя возьмет. Ты же знаешь, как я хочу в Гарвард поступить!

Кирилл вскидывает на меня глаза, говорит пылко, так торопится, что даже запинается пару раз. Пытается доказать то ли мне, то ли себе самому, что все сделал правильно.

– Папа сказал… он сказал, если я буду молчать и не лезть, он сделает все, чтобы я поступил! Он сказал, что это наш с ним мужской секрет, а ты… ты все равно бы ничего не поняла, только скандал бы устроила. Все равно ведь уже ничего не изменишь, тетя Света и ее дети никуда не исчезнут даже если ты продолжишь рушить нашу жизнь.

– Я продолжу? – ошарашенно выдавливаю я, от шока слишком резко затормозив.

Кирилл не смотрит на меня, но кивает.

– Как ты не понимаешь, мама... – шепотом говорит он и, зажмурившись, мотает головой. – Речь ведь о моем будущем! Что, если папа просто откажется мне помогать? Тогда все мои мечты, все усилия пойдут прахом...

Эти слова, такие обыденные и такие чудовищные по своей сути, выжигают последнее живое, что еще осталось в душе. Я смотрю на своего младшего, на моего умного, тонко чувствующего мальчика, и вижу перед собой маленькую копию его отца.

– А вы с Лёшей не продешевили, – хмыкаю, переводя взгляд на дорогу. – Никакими тремя серебренниками тут и не пахнет...

Руки дрожат, душа внутри воет от боли, но приходится собраться и вести машину. К родителям я сейчас поехать никак не могу – это первое место, где Роман будет меня искать.

Вместо этого набираю номер моей сотрудницы Тани, с которой мы подружились. Веселая, неунывающая, она часто помогала мне не расклеиваться в моменты, когда хотелось опустить руки. Несмотря на то, что слегка полненькая хохотушка Таня младше на тринадцать лет, мы нашли общий язык.

– Танюш? Привет. Можно к тебе заехать? – спрашиваю сдавленным голосом, когда подруга берет трубку. – Я... Мне сейчас больше некуда...

– Что случилось?! Рома? – в ее встревоженном голосе слышится привычная неприязнь к моему мужу.

– Все гораздо хуже, – шепчу. – Я сейчас приеду.

– Ты знаешь, моя дверь для тебя всегда открыта. Жду.

Я вбиваю в навигатор Танин адрес и остаток пути еду в полном молчании. Кирилл тоже молчит, сжавшись на заднем сиденье.

Я не знаю, что мне делать сейчас, тяжелая обида на сыновей гложет, разъедает изнутри. Но не высаживать же ребенка посреди города, я так не смогу... ненавижу себя за это, но не смогу. Они предали меня, а я в ответ не способна ударить. Только не собственных детей. И я решаю, что сейчас немного приду в себя у Тани, поговорю хоть с кем-то, и решу, что делать. В конце концов, вызову Кириллу такси...

Таня снимает квартирку в старом доме в центре, небольшую, но невероятно уютную. Видимо, мой звонок ее так встревожил, что подруга встречает меня сразу на пороге в пижаме с дурацкими авокадо. Ее взгляд падает на мои разбитые в кровь колени, на измученное лицо, и она без лишних слов обнимает меня. Крепко, так, как обнимают только самые близкие.

– Господи, Алиса… что он сделал?

– Он ничего не делал. Это я, – отвечаю глухо и киваю Кириллу: – Заходи.

Увидев моего младшего, Таня улыбается и увлекает его за собой на кухню:

– Пойдем. Ты голодный? У меня драники есть, со сметаной, будешь?

Я остаюсь стоять в прихожей. Приваливаюсь плечом к стене и просто стою так, закрыв глаза, растеряв все силы. Не хочется двигаться никуда, никуда идти. Хочется разве что прямо здесь свернуться калачиком, забиться куда-нибудь и чтобы меня никто не трогал.

Но Таня, появившись рядом, хватает меня за руку и тащит за собой. Силой усаживает на диван и молча обрабатывает мои ссадины перекисью из аптечки. Она хмурится, но лишь когда заканчивает с обработкой, требует:

– А теперь рассказывай.

И я рассказываю. Про Карину, про Светлану, про вторую семью и троих детей. Про салон, записанный на свекровь. Про погоню и разбитую машину. Таня слушает, и ее лицо каменеет. Когда я дохожу до разговора с Лешей, до его "тети Светы" и " сделаем вид, что ничего не было", она ахает и прикрывает рот рукой.

– Они… получается, они знали? – шепчет она с ужасом, – Твои мальчики?

Я киваю, и в этот момент на глаза наконец-то наворачиваются слезы. Горячие, обжигающие слезы вырываются наружу, этот бесконечный вечер все же доконал меня.

Утыкаюсь в плечо и беззвучно плачу, сотрясаясь всем телом. И я не знаю, от чего мне больнее больше – от многолетнего подлого обмана мужа или от предательства собственных детей.

– Тише, моя хорошая, тише, – сама едва не плача, гладит меня по голове Таня. – Мы... мы что-нибудь придумаем... справимся. Этот козел не выиграет, ни за что. И мальчики... они же любят тебя, до них дойдет, что их поступок ужасный...

В этот момент мой телефон, брошенный на диван вместе с сумкой, оживает – пришло сообщение. Таня дотягивается до него и читает. Всего за мгновение ее лицо становится белым, как полотно.

– Что там? – спрашиваю я, вытирая слезы.

Она молча протягивает мне телефон. На экране сообщение от Романа.

"Зря ты разбила ее машину, Алиса. Если я решу, это будет квалифицироваться как разбойное нападение. Ты ведь не хочешь, чтобы твои сыновья навещали тебя в тюрьме? Выбирай: либо ты возвращаешься и делаешь, что я сказал, либо я заявляю в полицию. И поверь, Леша и Кирилл дадут против тебя нужные показания".