Развод в 40. Мой муж марионетка в руках тёщи.

Глава1

Двадцать два сорок пять. Настенный календарь в ординаторской упрямо напоминал,
что на дворе середина октября, но за панорамным окном клиники стояла типичная
для этого времени года сырая, бесцветная темень. Город за стеклом казался
размытым пятном, залитым непрекращающимся холодным дождем.

Я сидела за рабочим столом, тупо глядя на раскрытую историю болезни. Пальцы
левой руки привычно нащупали силиконовый ремешок недорогих хирургических часов —
подарок коллег на тридцатипятилетие. Прошло пять лет, ремешок пообтерся, но часы
шли исправно, отсчитывая минуты моей жизни, которая почти целиком протекала
здесь, в отделении кардиологии.

— Тоня, ты еще здесь? — дверь тихо приоткрылась, и в ординаторскую заглянула
пожилая санитарка тетя Маша. В руках она держала швабру. — Домой пора, доченька.
Сама же говорила, что пациент из третьей палаты стабилен. Иди, отдохни. На тебе
лица нет.

— Да, теть Маш, сейчас. Бумаги допишу только, — я натянуто улыбнулась, чувствуя,
как ноет шея от многочасового напряжения.

Пять часов назад на операционном столе лежала женщина. Шестидесятидвухлетняя
пенсионерка со сложным инфарктом миокарда. Ее сердце останавливалось дважды.
Дважды мы возвращали ее оттуда, откуда не возвращаются. Мои пальцы в латексных
перчатках делали все автоматически, разум был чист и холоден, как лед. Мы
победили. Но теперь, когда адреналиновый шторм улегся, меня накрыла такая
глухая, свинцовая усталость, что даже поднять руку казалось непосильной задачей.

Я закрыла папку. В ординаторской пахло стерильностью, озоном от работающей лампы
дезинфекции и слабым, едва уловимым ароматом дешевого растворимого кофе —
единственного топлива, которое помогало нам держаться на дежурствах.

Достала из сумки телефон. Экран был чист. Ни одного пропущенного звонка. Ни
одного сообщения от мужа. В семейном чате висела лишь ссылка от мамы на какую-то
статью о пользе дыхательной гимнастики при стрессах и короткое сообщение от сына
Игната: «Мам, я дома. Все ок».

Сергей не звонил с самого утра. Наверное, опять зашивается на работе. В
последнее время в его отделе социального обеспечения постоянно менялись
инструкции, и мама, как его непосредственная начальница, требовала от него
максимальной самоотдачи. «Серёжа должен доказать, что занимает это место не
просто так», — часто повторяла она за семейными ужинами.

Я со вздохом поднялась, сняла белый халат, аккуратно повесила его на плечики в
шкаф и накинула простое серое пальто. Перед выходом бросила взгляд на зеркало.
Из темноты на меня смотрела сорокалетняя женщина с бледным лицом, собранными в
тугой узел темно-каштановыми волосами и залегшими под глазами тенями. Красивая?
Наверное, когда-то была. Сейчас — просто уставшая. Обычный кардиолог, умеющий
запускать чужие сердца, но совершенно разучившийся прислушиваться к своему
собственному.

Домой я добиралась на такси. Смотрела на размазанные по стеклу огни встречных
машин и думала о том, что дома меня ждет тишина. Точнее, иллюзия тишины.

Наша квартира находилась в старом, добротном сталинском доме на тихой зеленой
улице. Полногабаритная трехкомнатная квартира с высокими потолками досталась мне
от отца — известного профессора-кардиолога. Именно он когда-то привел меня в
профессию, научил не бояться крови и всегда оставаться человеком. Когда отца не
стало, квартира перешла ко мне. Сергей тогда очень гордился этим жильем:
«Настоящая профессорская квартира, Тонечка. Наш сын должен расти в правильной
атмосфере».

Я повернула ключ в замочной скважине. Дверь послушно и мягко отворилась.

Сразу же, еще на пороге, меня встретил густой, сладкий, почти сиропный аромат
лилий. Это был парфюм моей матери — Jo Malone «Lys Mediterranean». Лилия
Тимофеевна пользовалась им последние лет десять, и этот запах въелся, казалось,
во все стены ее собственного жилья. Но теперь он прочно обосновался здесь.

Я разулась и сделала шаг в прихожую.

Что-то было не так. Мой взгляд наткнулся на угол, где раньше стояла старинная
деревянная консоль — любимая вещь моего отца, на которую мы обычно клали ключи и
почту. Теперь консоли не было. Вместо нее красовалась современная,
глянцево-белая обувница из дорогого пластика. Консоль же, как я заметила чуть
позже, оказалась безжалостно задвинута в темный угол за вешалкой, словно старый
хлам.

— Мама... — тихо выдохнула я, чувствуя, как внутри шевельнулось слабое
раздражение.

Два года назад в маминой квартире начался ремонт. «Тонечка, там совершенно
невозможно жить, рабочие все разнесли, а у меня давление», — со слезами на
глазах говорила она. Конечно, я не могла оставить мать на улице. Мы с Сергеем
предложили ей пожить у нас. Ремонт затянулся. Сначала менялись строительные
бригады, потом мама решила переделать дизайн-проект, затем начались проблемы с
поставками материалов... В итоге ее временный переезд превратился в постоянное
проживание. И постепенно, незаметно, комната за комнатой, квартира начала менять
свой облик.

На комоде в прихожей рядом с массивными мужскими часами Сергея лежали тонкие,
изящные кожаные перчатки матери. Они смотрелись так естественно вместе, словно
всегда тут и лежали.

Я прошла по длинному коридору в сторону кухни, откуда лился теплый желтый свет и
доносились тихие голоса.

На кухне было тепло и пахло выпечкой. На плите тихо свистел чайник, который
кто-то вовремя не выключил.

Мама сидела за столом. В свои пятьдесят девять лет Лилия Тимофеевна выглядела
потрясающе. Ни одной лишней складки на дорогом домашнем костюме из мягкого
трикотажа пастельно-бежевого цвета. Идеальное каре, волосок к волоску, свежий
маникюр нежно-розового оттенка и лицо, практически не тронутое морщинами —
результат регулярных визитов к косметологу и занятий пилатесом. Она выглядела
максимум на сорок пять. Настоящая хозяйка жизни, уверенная в себе и своей
неотразимости.