Развод в 40. Останемся друзьями?

Глава 11. Егор

Егор лежал, уставившись в потолок, и слушал тишину. Ни низкого баса папиного голоса из кухни, ни стука его ботинок по паркету.

Он вышел на кухню. Мама уже стояла у плиты. На ней уже был брючный костюм, волосы уложены, но под глазами лежали темные тени, которые не скрыл даже тональный крем. Она повернулась к нему с подносом, на котором дымились омлет и тосты.

— Доброе утро, — с натянутой улыбкой произнесла она. Слишком яркой, чтобы быть настоящей.

— Привет, — пробормотал он, садясь за стол.

Они ели молча. Он чувствовал, как мама смотрит на него, изучающе, словно пытаясь прочитать его мысли. Он боялся встретиться с ней взглядом, потому что знал, увидит ту же боль, что была в нем.

— Как спалось? — наконец спросила она, и голос ее дрогнул на последнем слоге.

— Нормально, — он отломил кусок тоста, хотя есть совсем не хотелось. — А тебе?

— Тоже.

Ложь. Они оба лгали этому утреннему ритуалу нормальности.

После завтрака он закрылся в своей комнате, обещая заняться проектом. Мама кое-чем помогла, показала программу, которую оплатила ночью. Потом она уехала в офис, а он…

Вместо монтажа он взял с полки старую, потрепанную фотографию. Они втроем в парке. Ему лет семь. Он сидит на плечах у отца, тянется к маме, а она смеется, запрокинув голову. Папина рука крепко держит его за ногу. Он помнил это ощущение — абсолютной безопасности. Ощущение, что папа самый сильный человек на свете, и он никогда его не уронит.

Теперь он уронил. Уронил его, маму, их общий мир.

Он положил фотографию обратно и сел за ноутбук. На экране замерли кадры его фильма о блокаде. Люди, державшиеся из последних сил. Семьи, делившие крошечный паек. Дети, терявшие родителей. Раньше это была просто история. Теперь он смотрел на это иначе. Его собственная блокада началась. Блокада тишиной, невысказанными словами, взглядами, полными боли.

Он не мог это больше терпеть. Он не мог просто сидеть и ждать, пока они окончательно не развалятся, как те руины на экране.

Он взял телефон. Палец замер над номером отца. Что он скажет? «Вернись»? «Мы тебя ненавидим»? «Мы скучаем»? Он не знал, какое из этих чувств в нем сильнее.

Вместо звонка он открыл мессенджер. Написал: «Пап, ты где?» Стер. Написал снова: «Когда ты вернешься?» Снова стер. В конце концов, он отправил простое, безличное: «Привет. У меня с монтажом проблемы. Ты обещал помочь.»

Ни ответа, ни даже галочки «прочитано». Тишина. Такая же оглушительная, как дома.

Идти в школу на следующий день после того, как твой мир рухнул, это как надеть на себя чужую, надутую кожу. Все те же улицы, те же лица, тот же распорядок, но внутри пустота и гулкая, ноющая боль.

Егор шел, уткнувшись взглядом в асфальт, стараясь не встречаться глазами ни с кем из знакомых. Казалось, все теперь видят его позор, его боль. «Смотрите, парень, у которого отец ушел к другой». Он втянул голову в плечи, руки засунул глубоко в карманы куртки, хотя на улице было не холодно.

Школа встретила его гамом, который резанул по нервам. Одноклассники толкались, кричали, смеялись над каким-то свежим мемом. Их заботы были такими маленькими, такими далекими. Ему хотелось закричать на них: «Замолчите! Не смейте смеяться, когда у меня всё… всё сломалось!»

Он проскользнул в свой класс и сел за парту, стараясь стать как можно более невидимым. Но избежать внимания было невозможно.

— Белозеров, ты чего такой серый? — крикнул через ряд одноклассник Витя. — Домашку по алгебре не сделал, вот и тушуешься?

Егор лишь мотнул головой, не в силах выдавить из себя улыбку или колкий ответ. Раньше он бы парировал. Сейчас все его силы уходили на то, чтобы просто сидеть ровно и не позволить голосу дрогнуть, если его вызовут к доске.

Классный час пролетел как в тумане. Классная говорила о причинах Первой мировой войны, о цепочке событий, которые привели к катастрофе. Егор смотрел в парту и думал о своей цепочке. Чек. Серьги. Тренерша. Ссора. Хлопок двери. Его личная мировая война началась с какой-то дурацкой безделушки.

На перемене к нему подошел Сашка. Он посмотрел на Егора внимательно, без обычной дурашливой ухмылки.

— Ты как? — тихо спросил он.

— Нормально, — буркнул Егор, глядя в окно.

— Не ври. Дома-то что? Говорят, у вас там... — Сашка замолчал, поняв, что лезет не в свое дело.

Егор лишь пожал плечами, чувствуя, как по спине бегут мурашки. «Говорят». Значит, сплетни уже поползли. Возможно, даже здесь, в школе, кто-то из родителей что-то знал.

— Да ладно, все наладится, — неуверенно похлопал его Сашка по плечу и отошел, оставив Егора наедине с его мыслями.

Самым тяжелым оказался разговор с классной руководительницей, Анастасией Сергеевной. Она вызвала его после уроков под предлогом обсуждения проекта.

— Егор, я просто хотела спросить, все ли в порядке? — начала она осторожно, убрав со стола чашку. — Ты сегодня выглядишь... очень отрешенным. И успеваемость скатывается. Может, что-то случилось?

Он сидел, смотря на свои руки, и чувствовал, как по щекам разливается жар. Сказать? Выложить все? Поделиться этой невыносимой тяжестью? Но слова застряли в горле комом. Это было слишком личное, слишком постыдное.

— Все нормально, — выдавил он. — Просто не высыпаюсь. Из-за проекта.

Она смотрела на него с нескрываемым сомнением.

— Понимаю. Но если тебе понадобится помощь... или просто поговорить... ты знаешь, где меня найти.

— Спасибо, — пробормотал он и поспешил выйти из кабинета, чувствуя себя предателем. Она пыталась помочь, а он врал ей.

Обратная дорога домой была еще тяжелее утренней. Теперь к боли примешивалось унижение. Унижение от того, что он стал объектом сплетен и жалости. От того, что ему пришлось лгать. От того, что он должен был изображать нормальность, когда внутри все кричало.

Он шел медленно, почти боясь вернуться. Боялся снова увидеть мамину натянутую улыбку, снова почувствовать гнетущую тишину в квартире, снова увидеть пустое место за обеденным столом.