Развод в 40. Останемся друзьями?

Глава 13. Михаил

Михаил смотрел на мелькающие огни, но видел лишь одно — застывшее лицо Полины в дверном проеме. Он провел день в блужданиях, в попытках собрать осколки самого себя. И первый шаг был сделан. Безоговорочный разрыв с Алиной.

Телефон завибрировал в кармане. Незнакомый номер, но он знал, чей он. Он принял вызов, прежде чем сам успел понять, зачем.

— Михаил Анатольевич? — голос Алины был сладким, но с дрожью обиды. — Это что значит? Мне юрист звонит, говорит о расторжении контракта! Что происходит?

— Все именно так, как вам сказали, — его собственный голос показался ему глухим. — Контракт расторгнут. Вам выплатят все причитающееся.

— Но... но почему? Вчера все было хорошо! Мы же обсуждали новые проекты! — в ее тоне послышались нотки истерики. — Это из-за нее? Из-за вашей жены? Она вас заставила?

Холодная ярость, тихая и созревшая за ночь, поднялась в нем.

— Это не из-за нее. Это из-за меня. И прекратите говорить о моей жене, с чего ей заставлять прекращать работать с вашими тренингами? — он произнес это с такой ледяной отчетливостью, что на том конце провода на секунду воцарилась тишина. — Юристы все сказали. Больше мне вам нечего сообщить.

— Но Михаил... — ее голос стал мягким, заискивающим. — Мы же могли... я думала, у нас...

— Ничего у нас не было, — отрезал он. — И не будет. Удачи.

Он положил трубку и снова заблокировал номер. В салоне такси стало тихо. Но никакого облегчения он не чувствовал.

Через четверть часа он стоял на пороге своей же квартиры с зажатыми в ладони ключами. Он боялся. Боялся ее молчания, ее взгляда, ее боли. Но больше он боялся не попытаться что-либо сделать, как-то оправдаться в ее глазах.

Дверь открылась. В прихожей горел свет. Пахло едой — простой, домашней, не из ресторана. Казалось, что жизнь продолжается как обычно.

Полина вышла из гостиной в простых домашних штанах и свитере, без макияжа. И от этого она казалась ему такой хрупкой, такой... ранимой. Ее глаза, эти серо-зеленые глубины, в которых он когда-то тонул, теперь были просто двумя озерами тихой, бездонной боли.

— Мама, это папа? — из кухни донесся голос Егора.

Полина не отвечая ему, не сводила с Михаила взгляда.

— Да, сынок, — наконец сказала она.

Михаил вошел, закрыл за собой дверь. Он видел, как напряглись ее плечи, как она чуть отступила назад, создавая невидимый барьер.

— Я... я уволил Алину, — начал он, чувствуя, как слова звучат глупо и неубедительно.

— Я знаю, — ответила она. — Офис полнится сплетнями.

Они так и стояли в прихожей.

— Поля, мне нужно... я должен тебе сказать...

— Слова сейчас ничего не значат, Миш, — она перевела взгляд куда-то за его плечо. — Я не знаю, зачем ты это сделал. Чтобы успокоить совесть? Чтобы замять скандал? Я не знаю, чему верить.

И в этот момент он увидел это. Увидел, как ее нижняя губа чуть дрогнула. Как она сжала пальцы в кулак, чтобы они не тряслись. Как она изо всех сил старается держать эту ужасную, ледяную маску ради их сына, который сидел на кухне и, он был уверен, ловил каждое слово.

Его сердце разорвалось от стыда и жалости. Не к себе. К ней.

— Я знаю, — тихо сказал он, и голос его наконец сорвался, выдавая всю накопленную муку. — Я знаю, что слова ничего не стоят. Я не прошу тебя верить мне. Я... я прошу дать мне шанс. Шанс доказать. Не словами.

Она медленно перевела на него взгляд.

— Как, Миш? — прошептала она. — Как ты докажешь? Как я могу тебе доверять? Как я могу быть уверена, что завтра не появится новая... интересная тебе сотрудница? Новая ложь?

— Ты не можешь, — честно признал он. — И я не могу тебя в этом убедить. Я могу только... быть здесь. Каждый день. Отвечать на любой твой вопрос. Приходить домой. Быть с тобой. И с Егором. Даже если ты будешь смотреть на меня с ненавистью. Даже если сын... будет меня ненавидеть. Я заслужил это. Я приму это.

Он сделал шаг вперед. Она не отступила, но все ее тело выражало протест.

— Я не ищу легких путей, Полина, — его голос окреп. — Я сбежал. И это была самая большая ошибка в моей жизни. Теперь я вернулся. Чтобы пройти через самое трудное. Через твое недоверие. Через нашу боль.

Он видел, как по ее щеке скатилась одна-единственная слеза. Она смахнула ее тыльной стороной ладони. Со стороны кухни послышался шорох. Егор стоял в дверном проеме, смотря на них испуганными глазами.

Полина глубоко вздохнула и обернулась к сыну. И Михаил увидел чудо, ее лицо смягчилось, губы сложились в подобие успокаивающей улыбки.

— Все в порядке, Егор. Иди, доделывай уроки. Мы... мы просто разговариваем.

Это была ложь. Святая, материнская ложь, чтобы защитить своего ребенка. И в этой лжи было больше любви и силы, чем во всех его «деловых подарках» и оправданиях.

Когда Егор нехотя удалился, она снова посмотрела на Михаила.

— Я не знаю, что из этого выйдет, — сказала она тихо. — Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь... Но ты останешься здесь. И мы попробуем. Ради него. И... — она запнулась, — и потому, что ненавидеть тебя у меня тоже нет сил.