Развод в 40. Плати по счетам, предатель!

Глава 20

Следующее утро проходит слишком затянуто. Впервые за эти дни я просыпаюсь не от боли или кошмаров, а от тишины. Но тишина эта другая. Не давящая, не пустая. В ней живёт ожидание.

После вчерашнего звонка Никиты что-то внутри меня переключилось. Словно кто-то повернул крошечный тумблер, и вместо беспросветного отчаяния в душе затеплился огонёк надежды.

Я не знаю, что он задумал. Не понимаю, почему его реакция была такой… яростной.

Я не притрагиваюсь к телефону. Не проверяю почту, не отвечаю на сообщения от Кати, которые наверняка уже там. Я просто жду. Смотрю на часы, на дверь, на солнечный луч, ползущий по стене.

Когда дверь тихо скрипит и открывается, моё сердце делает кульбит и замирает.

На пороге стоит он. Никита.

Боже, как он изменился.

Я помню его почти подростком — угловатым, вечно недовольным, с колючим взглядом из-под насупленных бровей. Сейчас передо мной стоит молодой мужчина. Выше, шире в плечах. Коротко стриженные тёмные волосы, несколько дней небритости на волевом подбородке. Он одет просто: в потёртые джинсы и тёмную футболку, но в его фигуре чувствуется волевая сила.

Он молча проходит в палату, закрывая за собой дверь.

Его взгляд скользит по мне, по гипсу на руке, по больничной койке, и в глубине глаз на миг мелькает что-то тёмное.

— Привет.

Его голос звучит сухо, почти формально. Никаких эмоций.

— Привет, — выдыхаю я, чувствуя, как пересохло в горле.

Он ставит на пол небольшой рюкзак и подходит ближе. Останавливается у изножья кровати, сохраняя дистанцию.

— Как ты? — спрашивает он, и этот вопрос ничем не отличается от тех, что задавали врачи. — Голова болит?

— Уже почти нет. Только когда резко встаю, — отвечаю спокойно.

— Память?

— Без изменений, — я качаю головой. — Пустота.

Он кивает, словно именно этого и ожидал.

Его лицо непроницаемо, как каменная маска. Ни сочувствия, ни жалости. Только деловая сосредоточенность.

— Отец присылал тебе какие-то документы, — это не вопрос, а утверждение. — Покажи.

Я молча тянусь здоровой рукой к тумбочке и протягиваю ему телефон. Пальцы слегка дрожат. Он берёт смартфон, и я замечаю, как напряжены его руки. Костяшки пальцев побелели.

Никита открывает почту.

Я слежу за его лицом, пытаясь прочитать хоть что-то. Он молча водит глазами по строчкам, и я вижу, как желваки на его скулах начинают ходить ходуном. Его губы сжимаются в тонкую, жёсткую линию. Он не хмурится. Нет. Его лицо становится ещё более холодным. Он медленно выдыхает через нос, и этот звук похож на сдержанное шипение.

Проходит минута. Две.

Тишина в палате становится плотной. Наконец он поднимает на меня взгляд. В его глазах полыхает ледяное пламя.

— Он тебе звонил? Объяснял всё это? — спрашивает он тихо, но в его голосе столько стали, что у меня по спине бегут мурашки.

— Да… И дети приходили. Они… они всё подтвердили.

На его губах появляется что-то, похожее на усмешку. Горькую, злую, полную презрения.

— Конечно, подтвердили, — цедит он сквозь зубы, откладывая телефон. Он смотрит на меня в упор, и от этого взгляда мне становится не по себе. — И что дальше? Куда ты собираешься после выписки?

Я опускаю глаза. Становится немного стыдно. Ощущение, что я полностью завишу от милости человека, который меня уничтожил.

— Руслан… то есть, отец… он предложил мне пожить в его старой квартире. На окраине. Пока идёт развод. Сказал, что это… великодушно с его стороны.

Никита издаёт короткий, лающий смешок. В нём нет и капли веселья. Только яд и неприкрытая ненависть.

— Великодушно? — переспрашивает он, и в его голосе звенит сарказм. — Какой, однако, благородный человек. Вышвыривает жену после аварии, оболгав с ног до головы, и предлагает ей конуру в качестве подачки. Просто святой.

Я ошеломлённо смотрю на него.

— Ты… ты не веришь ему?

— Мам, — он делает шаг чуть ближе к кровати. — Вопрос не в том, верю я ему или нет. Вопрос в том, что ты ни в какую его квартиру не поедешь.

Его слова — это не предложение, а приказ.

— Но куда же мне идти? — шепчу я. — У меня ничего нет…

— Ты поедешь ко мне, — отрезает он. — Будешь жить у меня. И лечиться будешь у моих личных врачей, которых назначу я.

Волна шока накрывает меня с головой. Я смотрю на него, не в силах вымолвить ни слова.

К нему? К сыну, с которым мы почти не общались последний год? В его жизнь, о которой я ничего не знаю? Зачем ему это? Из жалости?

— Но… почему? — это всё, что я могу из себя выдавить.

Его лицо снова становится отстранённым. Но во взгляде остаётся та же стальная решимость.

— Потому что так будет лучше, — говорит он спокойно и уверенно. — Для тебя. Просто доверься мне.