Развод в 40. Вспомнить о себе

Четвертая глава

Как там говорят? Лучшая защита – это нападение? Я выхожу в коридор и слышу его тяжёлые шаги. Он идёт мне навстречу, при этом его лицо искажено гневом.

– Как твоё здоровье, Тарас?

От неожиданности он резко останавливается, а я спокойно обхожу его и иду на кухню. Там у меня будет больше пространства для манёвра. На удивление он молча идёт следом за мной. Я привычным движением включаю чайник, чтобы заваривать себе чай.

– Вообще-то, это было очень больно, Тома, – он присаживается за стол, прямо напротив того места, где я стою.

– Надеюсь, твоя новая дама сердца оказала тебе посильную помощь, – предельно серьёзно отвечаю я.

– Не смешно, – морщится он.

– Так, я и не смеюсь, Тарас. Уверена, с её старательностью ты довольно быстро пришёл в себя. Впрочем, теперь меня это больше не касается.

– Ты сейчас о чём?

– О нашем разводе.

– А я тебе сказал, что только я буду решать, когда нам разводится.

– Не уверена, что твоё слово для меня теперь хоть что-то значит, – отвечаю я, ставя на стол заварочный чайник.

Аромат мяты и бергамота мгновенно наполняет помещение, но я едва замечаю его – всё моё внимание сосредоточено на том, чтобы не выдать свои истинные чувства.

– И что, ты вот так прямо взяла и всё решила? – его голос становится твёрже, а взгляд темнеет.

– Да, – я невозмутимо достаю чашки и сажусь напротив него.

Он сжимает кулаки, но молчит. Я разливаю чай, полностью игнорируя его.

– Может, ты хотя бы спросишь, как так получилось?

– Зачем? – я вижу, как его колбасит от моей реакции на происходящее.

– Как это зачем? Да ты же действительно стала клушкой, Тамара, – наконец взрывается он. – Вместо того чтобы закатить мне скандал, бить посуду и реветь белугой, ты заварила нам чай. А так, глядишь, в порыве страсти, мы бы с тобой и помирились.

От подобной перспективы меня начинает подташнивать. Неужели он и правда настолько уверен в том, что после всего произошедшего я лягу с ним в одну постель?

– Ты правда считаешь, что вариант с битьём посуды лучше?

– Где твой внутренний огонь, Том? Где та яркая женщина, которую я полюбил? Да я сгорал в твоём пламени, я летел к тебе, чтобы погреться у твоего костра. И что я сейчас вижу перед собой? – он бросает на меня презрительный взгляд. – Домашнюю наседку, которой важно, чтобы в холодильнике всегда было первое, второе и компот, а на брюках были идеальные стрелки. Да меня уже тошнит, что в нашей квартире настолько стерильная чистота, что чихнуть страшно. Да и в постели…

– Тоже чихнуть боишься? – за ехидством я стараюсь скрыть всю ту боль, которую причиняют мне его слова, каждая фраза звучит, как хлёсткая пощёчина.

– Да что ты паясничаешь, словно в бездарной клоунаде. Ты хоть представляешь, что она творит в постели…

– Избави боже меня от этих подробностей, – открещиваюсь я от подобной перспективы и ухожу от этой темы. – Тарас, я не вижу причин, по которым ты почему-то противишься нашему разводу. Ты пригрелся у другого костра, а я для тебя лишь наседка, которая старалась, чтобы наш дом был полная чаша. Вот только, оказывается, эта чаша прохудилась, и теперь…

– Да перестань ты, – рявкает он. – Полная чаша, прохудилась. У нас сейчас в работе слишком важный проект, и я просто не имею права бросить тень на свою репутацию. Вот как закончим, там и будем разводиться.

– Неужели ты и правда думаешь, что всё ещё контролируешь ситуацию? – спрашиваю я, чувствуя, как внутри закипает гнев.

– Я всегда контролирую ситуацию, – рычит он. – И потом ты же ведь ни дня не проработала в своей жизни. Куда ты без моей поддержки? Дочери я, разумеется, сниму квартиру недалеко от её университета. А ты? Или думаешь, что останешься здесь жить? Э нет, моя родная, это моё наследство, поэтому, если ты такая смелая, собирай свои вещички и катись на все четыре стороны.

Его отповедь вызывает у меня холодную усмешку. Однако надо отдать ему должное, о дочери он всё-таки позаботится.

– Выгоняешь? – спрашиваю я, глядя ему прямо в глаза.

– А ты что думала, будешь продолжать жить здесь на всём готовеньком? – его голос дрожит от гнева. – Ты бы подумала хорошенько, прежде чем принимать поспешные решения.

– Знаешь, Тарас, – произношу я ровным голосом, хотя внутри всё трясётся от еле сдерживаемых эмоций. – Я действительно создала дом, в котором было тепло и уютно. Дом, где дочь могла расти счастливой. Дом, куда ты всегда мог вернуться после работы, зная, что тебя здесь ждут.

Каждое слово даётся с трудом, будто я проталкиваю их через невидимую стену. Пальцы дрожат, но я крепко сжимаю чашку, чтобы он не заметил этого предательского тремора.

– А что касается моего будущего, – продолжаю я, чувствуя, как с каждым мгновением становится всё тяжелее дышать. – Не волнуйся, я не пропаду.

В горле стоит ком, но я не позволяю себе дрогнуть. Не сейчас. Не перед ним. Пусть видит лишь холодную решимость в моих глазах, пусть не замечает, как мне хочется разрыдаться прямо здесь и сейчас. Как внутри меня бьётся раненая птица, пытаясь вырваться на свободу.

– И что же ты будешь делать? – с усмешкой спрашивает он.

– А вот это уже не твоя забота, – отвечаю я, стараясь не выдать дрожь в голосе. – И, надеюсь, теперь ты будешь по-настоящему счастлив, раз эти двадцать лет оставили после себя лишь твоё разочарование. С годовщиной тебя, Тарас.

Я поднимаюсь из-за стола, чувствуя, что больше не могу находиться рядом с ним. Внутри меня сейчас настолько переплелись боль и обида, что буквально каждая частичка моего тела ненавидит его.

За спиной раздаётся его тяжёлое дыхание, но я не оборачиваюсь. Позже, когда останусь одна, я позволю себе выплакаться. Но именно позже, когда он уже не сможет увидеть мои слёзы. А сейчас – только холод, только решимость, только твёрдость в походке.

И пусть он никогда не узнает, как больно сжимается сердце, как оно наивно предлагает вернуться и всё исправить, ведь любовь умирает медленно, в агонии. Я не доставлю ему подобного удовольствия. Ведь после того, что он сделал, у меня просто нет других вариантов.