Развод в 43: Муж к малолетке, а я — к Мастеру

Глава 2

Белые лепестки, распустившиеся в огромных напольных вазах, источали сладкий, дурманящий аромат, который в сочетании с жаром сотен тел и тяжелым парфюмом приглашенных гостей создавал липкую, удушливую атмосферу.

Я стояла в тени тяжелой бархатной кулисы, прижав к груди планшет с распечатанным сценарием. Мои пальцы в тонких кожаных перчатках — деталь, которую я добавила в последний момент для пущей официальности, — подрагивали, но со стороны я выглядела как изваяние. Завуч Вернадская. Непоколебимая, идеальная, стальная.

На сцене наш хор допевал торжественный гимн гимназии. Мальчики в белых рубашках, девочки в строгих платьях — всё как по линеечке. Я лично проверяла чистоту воротничков перед выходом. Порядок — это единственное, что удерживало мой внутренний мир от сползания в ту серую бездну, которая разверзлась утром в моей спальне.

Ваниль.

Этот проклятый запах всё еще преследовал меня. Он пробивался сквозь лилии, сквозь запах мела и лака для волос. Он сидел в моих ноздрях, как ядовитый шип. Я пыталась убедить себя, что это паранойя. Что Толя прав, и это просто отголосок чужой «Мазды». Но каждый раз, когда я видела его пустое место в первом ряду, в груди что-то болезненно сжималось.

— Аглая Сергеевна, — раздался за спиной вкрадчивый голос нашего директора, Виктора Павловича. — Всё идет блестяще. Вы превзошли саму себя. Департамент в восторге.

Виктор Павлович, мужчина вальяжный, с аккуратно подстриженной седой бородкой и взглядом опытного царедворца, подошел ко мне вплотную. От него пахло дорогим табаком и коньяком — видимо, уже успел приложиться в кабинете с важными гостями.

— Спасибо, Виктор Павлович, — я ответила, не поворачивая головы. Мой взгляд был прикован к пульту звукорежиссера в конце зала. Там должен был находиться Анатолий. — Мы старались.

— Да-да, — директор рассеянно поправил свой шелковый галстук. — Кстати, а где ваш… ммм… технический гений? Я заходил в рубку, там сидит десятиклассник Сидоров. Путает фейдеры, микрофоны фонят. Анатолий Борисович обещал лично проконтролировать трансляцию. Юбилей всё-таки, пятьдесят лет — это вам не шутки.

Я почувствовала, как очередная шпилька в моем пучке впилась в кожу за ухом. Острая, пульсирующая боль была даже приятной. Она отвлекала.

— У Анатолия возникла небольшая заминка с кабелями, — солгала я, и мой голос даже не дрогнул. Годы педагогической практики научили меня врать ученикам про их светлое будущее, так почему бы не соврать директору про мужа? — Он проверяет соединения в серверной. Скоро будет.

— Ну, пусть поторапливается, — Виктор Павлович похлопал меня по плечу. Рука была тяжелой и влажной. — После официальной части будет фуршет для ветеранов. Вы нужны там во всеоружии.

Он ушел, а я осталась стоять, чувствуя, как под мышками нарастает влажный холод. Где он? Телефон Толи был вне зоны доступа с самого обеда. Он завез аппаратуру утром, буркнул что-то невнятное про «докупить переходник» и исчез.

На сцене начался «Юбилейный вальс». Десять пар кружились в ритме музыки, их тени метались по стенам, украшенным золотыми цифрами «50». Я смотрела на них и видела нас. Двадцать лет назад. Толя тогда еще не был таким тяжелым. Он вел меня уверенно, его ладонь на моей талии была горячей. Он шептал мне на ухо, что я — его самая главная победа.

Куда делся тот человек? И когда он превратился в того, кто прячет глаза и пахнет дешевой кондитерской?

Я больше не могла здесь стоять. Этот зал, полный фальшивых улыбок и пафосных речей, начал на меня давить. Мне нужно было найти его. Прямо сейчас. Чтобы он просто посмотрел мне в глаза и сказал, что я дура. Что я всё придумала.

Я бесшумно выскользнула из-за кулис и вышла в коридор.

Здесь царил полумрак. Свет был выключен для экономии, лишь дежурные лампы отбрасывали длинные, уродливые тени на линолеум. Звуки праздника мгновенно стали приглушенными, как будто я нырнула под воду. Гул аплодисментов, доносившийся из зала, напоминал шум прибоя.

Я шла по знакомым коридорам, и мои каблуки выбивали тревожную дробь. Цок-цок-цок. Гимназия №5 была моим домом больше, чем та квартира в сталинке. Я знала здесь каждую трещину на потолке, каждый скрип половицы. Но сейчас школа казалась мне чужой. Огромным, затаившимся зверем.

Возле лестницы, ведущей ко второму блоку, я увидела фигуру. Лидия Пуфикова. Секретарша. Она стояла у окна, прижимая к груди бокал с чем-то подозрительно похожим на коньяк из директорских запасов. Её наряд — розовое платье в пайетках, которое на её необъятной фигуре выглядело как обертка от огромной конфеты — поблескивал в сумерках.

— Ой, Аглая Сергеевна! — она едва не выронила бокал, увидев меня. На её лице мгновенно расплылась та самая улыбка, которую я ненавидела больше всего на свете. Смесь подобострастия и ядовитого любопытства. — А вы чего не в зале? Такое торжество! Виктор Павлович прямо расцвел.

— Работаю, Лидия Николаевна, — я попыталась пройти мимо, но она сделала шаг в сторону, перегораживая мне путь.

— Все мы работаем, — она икнула и прикрыла рот пухлой ладошкой с ярко-алым маникюром. — А муж ваш — просто золото. Такой труженик. Я его видела часок назад, бежал куда-то, весь в мыле. Я ему говорю: «Анатолий Борисович, присядьте, шампанского пригубите», а он — нет, говорит, надо аппаратуру налаживать. В лаборантскую побежал, во второй блок.

Моё сердце пропустило удар. Второй блок. Там находились кабинеты химии и биологии. Старое крыло, которое сейчас почти не использовалось из-за юбилея — все занятия отменили.

— В лаборантскую? — переспросила я, стараясь, чтобы голос не звучал слишком заинтересованно.

— Ну да, — Лидия Николаевна придвинулась ближе. От неё пахло спиртным и каким-то тяжелым, «советским» парфюмом. — Там же щиток запасной. Он сказал, что трансляция может вырубиться, если не проверить.

Она замолчала, глядя на меня своими маленькими, заплывшими жиром глазками. В них светилось странное, нездоровое возбуждение. Как будто она знала что-то, чего не знала я. И это знание доставляло ей физическое удовольствие.