Развод в 43: Муж к малолетке, а я — к Мастеру

Глава 3

Мир не рухнул с грохотом. Он начал рассыпаться тихо, с едва слышным шорохом, как осыпается старая побелка в заброшенном классе.

Я замерла в дверном проеме, и время в лаборантской превратилось в густой, липкий кисель. Моё зрение, обычно панорамное, сузилось до крошечного пятна, выхваченного тусклым светом дежурной лампы. Этот свет дрожал, отражаясь в стеклянных пузатых колбах на полках, и рисовал на стенах уродливые, ломаные тени.

Запах ванили здесь был концентрированным, почти осязаемым. Он облеплял горло, мешая дышать, впитывался в ткань моего серого пиджака. К нему примешивался едкий душок формалина и старой пыли — вечных спутников школьных лаборантских.

Толя дернулся. Его потная спина, обычно такая родная и надежная, сейчас казалась чужеродным объектом, каким-то бесформенным куском бледного теста. Он начал нелепо суетиться, пытаясь одновременно прикрыться и натянуть брюки, которые зацепились штаниной за ножку стола.

— Аглая… — выдохнул он, и в этом звуке не было раскаяния. Только вязкая, тяжелая досада. — Черт, ну зачем ты пришла? Вечно ты со своим контролем, даже здесь…

Я смотрела не на его лицо. Мой взгляд прикипел к демонстрационному столу. Там, под лопаткой Ренаты, лежала моя методичка по «Слову о полку Игореве». Синяя обложка, которую я собственноручно обклеила прозрачной пленкой, чтобы не пачкалась. Мой труд, мои бессонные ночи над конспектами теперь служили подстилкой для этой сцены. На обложке виднелся жирный мазок помады и какой-то грязный след от его ладони.

Это ударило сильнее, чем сам факт измены. Моя жизнь, аккуратно разложенная по папкам и параграфам, была использована как ненужный хлам.

Рената Лобанова наконец сообразила прикрыть грудь своей расстегнутой блузкой. Она не выглядела раздавленной. В её глазах, подернутых испугом, я разглядела нечто иное. Торжество. Мелкое, пакостное ликование девчонки, которая сумела увести мужика у «самой Вернадской». Она смотрела на меня, тяжело дыша, и в её растрепанных волосах запутался блик от лампы. Она была молодой. Гладкой. Совершенно пустой. И именно на эту пустоту мой Толя променял двадцать лет нашего «вместе».

— Оденься, — мой голос прозвучал так, будто я читала условия диктанта. Сухо, отчетливо, без единой лишней вибрации. — И ты, Лобанова, тоже. Не заставляй меня вызывать клининговую службу для дезинфекции стола.

Толя наконец справился с брюками. Он стоял, нелепо заправив рубашку лишь наполовину. На его щеке алел свежий след от помады — как клеймо, как насмешка.

— Аглаш, ну ты же взрослая женщина, — начал он, и в его голосе прорезались те самые нотки, которыми он обычно оправдывал свои опоздания с работы. — Ты сама меня довела. Твои правила, твои графики, твои шпильки в пучке… Я здесь задыхаюсь. А с ней… с ней я живой. Понимаешь?

Я не понимала. Я видела перед собой чужого человека. Мужчину с покрасневшим лицом, который за двадцать лет так и не научился достойно проигрывать. В его «я живой» слышалось обычное «я трус».

Мой взгляд переместился на полку за их спинами. Там, среди пыльных справочников, стояла ваза из богемского хрусталя. Тяжелая, с острыми гранями, она была подарком моего первого выпуска. Дети скидывались, выбирали, верили, что их любимая учительница будет ставить в неё самые красивые цветы.

Я сделала два шага вперед. Подошвы моих туфель скрипнули по линолеуму. Толя попятился, ударившись поясницей о край стола. Рената пискнула и сползла на пол, лихорадочно застегивая пуговицы.

Я взяла вазу. Медленно, ощущая ладонью холод и вес хрусталя. В голове было удивительно ясно. Никакого тумана, никакой истерики. Только острая, как скальпель, решимость.

— Живой, значит? — переспросила я.

Я не замахнулась на него. Я не собиралась пачкать руки об их тела. Я просто коротким, точным движением швырнула вазу в стену прямо над их головами.

Хрусталь встретился с бетоном с оглушительным звонком. Это был звук умирающей надежды. Тысячи мелких, сверкающих игл разлетелись по комнате. Они дождем посыпались на их плечи, на стол, на мою несчастную методичку. Одна из искр полоснула Толю по скуле — тонкая красная нить крови мгновенно проступила на коже, но он даже не шелохнулся. Он смотрел на меня так, будто увидел привидение.

В лаборантской воцарилась тишина. Настоящая, вакуумная, в которой было слышно, как где-то в актовом зале за три стены отсюда приглушенно ухают басы школьной дискотеки. Жизнь продолжалась, но не для нас.

— У вас есть пять минут, — сказала я, поправляя манжет пиджака. — Ровно пять минут, чтобы выйти из этого здания через черный ход.

— Аглая, послушай… — Толя попытался сделать шаг ко мне, протягивая руку. Руку, которая еще минуту назад ласкала Лобанову.

Я отступила. Физическое отвращение накатило такой волной, что во рту стало горько.

— Если через пять минут я увижу вас в коридорах или на парковке, — я сделала паузу, глядя ему прямо в зрачки, — я дойду до радиорубки. И весь юбилейный зал, включая директора и делегацию из департамента, услышит в прямом эфире подробности вашего «технического обслуживания». Я понятно выражаюсь, Анатолий Борисович?

Он сглотнул. Кадык на его шее дернулся. Он знал, что я сделаю это. Для «железной Вернадской» репутация была всем, но сейчас он понял, что я готова сжечь этот храм до основания, лишь бы выкурить из него паразитов.

— Понятно, — хрипло ответил он.

— Лобанова, заявление на стол директору завтра к восьми утра. По собственному. Или вылетишь по статье за аморальное поведение, — я перевела взгляд на девушку. Она уже не улыбалась. Она выглядела как промокший котенок, жалкий и облезлый.

Я развернулась и вышла из лаборантской.

Дверь закрылась за моей спиной с мягким щелчком. Коридор второго блока встретил меня полумраком и тишиной. Я шла, и звук моих каблуков казался мне грохотом барабанов. Ноги были ватными, в животе завязался тугой холодный узел, но я не позволяла себе сбавить шаг.

У поворота к главной лестнице я увидела тень. Лидия Пуфикова всё еще ошивалась там, прижимаясь к стене. Её лицо в свете дежурной лампы выглядело как маска из воска. Она ждала шоу. Она ждала, что я выбегу в слезах, с размазанной тушью, крича от боли.