Развод в 43: Муж к малолетке, а я — к Мастеру

Глава 4 (Анатолий)

от лица Анатолия

Щеку дергало мелкой, паскудной судорогой. Кровь уже подсохла, стянув кожу неприятной коркой, но я не решался прикоснуться к порезу. Осколок хрусталя прошел по касательной, но метил, судя по всему, прямо в глаз.

— Толик, ну Толик… подожди, — Рената семенила за мной по темному переулку, ведущему к школьным гаражам.

Она всхлипывала, размазывая по лицу тушь так, что стала похожа на перепуганного енота. Куда делась та сексуальная кошечка, которая десять минут назад выгибалась под моими руками на демонстрационном столе? Сейчас передо мной была просто девчонка, напуганная до икоты моей женой.

— Сядь в машину, Рената. Пожалуйста, просто замолчи и сядь, — я бросил это через плечо, не оборачиваясь.

Я чувствовал себя так, будто меня пропустили через бетономешалку. В ушах всё еще стоял этот звон — чистый, высокий, звенящий звук разбитого богемского хрусталя. И её голос. Ледяной, мертвый голос Аглаи. Она не кричала, не впадала в истерику, не вцеплялась Ренате в волосы, как сделала бы любая нормальная женщина. Нет, она вынесла приговор. Спокойно, как на педсовете. И это бесило меня больше всего.

Я усадил Ренату в её малолитражку, захлопнул дверь и, не дожидаясь, пока она заведет мотор, пошагал к своей «Ниссану». Внутри всё клокотало от праведного гнева. Да-да, именно праведного.

«Пять минут, Толя. У тебя пять минут».

Я ударил ладонью по рулю, когда сел в салон. Сука. Двадцать лет жизни. Двадцать лет я был образцовым мужем, тянул лямку, выслушивал её бесконечные поучения. Я знал, как правильно ставить ударение в слове «звонит», как правильно складывать салфетки и почему нельзя носить сандалии с носками. Я жил в музее, а не в доме. Каждый день — как экзамен. И сегодня я его официально провалил. Ну и к черту всё!

Я завел двигатель и резко рванул с места, обдав гравием забор гимназии.

Дорога до дома заняла минут десять, но в моей голове за это время пронеслась вся наша жизнь. Я вспоминал, как Аглая смотрела на меня в последнее время. Как на старый, неисправный механизм, который еще выполняет функции, но уже порядком надоел. Никакой страсти, никакого огня. Только графики, планы и вечное «Толя, ты не вымыл руки» или «Толя, не чавкай».

А Рената… Рената смотрела на меня с обожанием. Для неё я был не «техническим работником», а Мастером. Мужчиной, который может починить что угодно и который знает вкус настоящей жизни, а не только правила орфографии. Она пахла ванилью, молодостью и свободой. А Аглая пахла хлоркой, старой бумагой и мятными леденцами от горла.

Я припарковался у нашего подъезда, загнав колесо на бордюр. Плевать. Пусть штрафуют.

В подъезде было темно — перегорела лампочка, которую я обещал заменить еще на прошлой неделе. Я поднимался по ступеням, и каждый шаг отдавался в висках: «Имею право. Я имею право на счастье. Я не раб».

Я открыл дверь своим ключом. В прихожей было тихо. Слишком тихо. Идеально чистые тапочки стояли в ряд, на вешалке — ни одной лишней складки на её плащах. Квартира-крепость. Квартира-склеп.

Я прошел вглубь, не снимая ботинок. На подошвах была грязь с той самой парковки, и я с каким-то мстительным удовольствием оставлял серые следы на светлом ламинате. Пусть моет. Это ведь её любимое занятие — тереть и чистить.

Аглая была в гостиной. Она не плакала. Она сидела в кресле с книгой в руках, как будто ничего не произошло. Даже свет не включила — только торшер в углу отбрасывал желтый круг на её бледное лицо.

— Пришел? — не поднимая глаз от страницы, спросила она.

Этот её тон… Будто я — провинившийся первоклассник, который опоздал на урок.

— Пришел, — я специально громыхнул ключами, бросая их на комод. — Пришел за вещами. Ты же этого хотела? Чтобы я исчез?

Она медленно закрыла книгу. Закладка легла ровно между страниц. Идеально, мать её, ровно.

— Я хотела, чтобы ты был мужчиной, Анатолий. Но ты выбрал быть... — она замолчала, подбирая слово, и это секундное замешательство выдало её. Она была в бешенстве, просто прятала его под этой своей ледяной коркой. — Впрочем, неважно. Собирайся.

— Ах, неважно?! — я сорвался на крик. Тишина квартиры звенела, и мой голос казался в ней чужим, ломаным. — Тебе всегда было на всё плевать, кроме своих правил! Ты меня за человека не считала! Я для тебя был просто дополнением к интерьеру! Мебелью! Принеси, подай, почини розетку! А ты хоть раз спросила, чего ХОЧУ Я?!

Я ворвался в спальню и распахнул шкаф. Вешалки заскрипели под моими руками. Я хватал рубашки, брюки, свитера и просто комками швырял их в огромную спортивную сумку. Мне хотелось разрушить этот порядок. Мне хотелось, чтобы она увидела хаос, который сама же и создала своей холодностью.

Аглая появилась в дверном проеме. Стояла, прислонившись к косяку, скрестив руки на груди.

— Ты кричишь, потому что тебе стыдно, — спокойно констатировала она. — Это защитная реакция. Ты пытаешься сделать меня виноватой.

— Стыдно? Мне?! — я чуть не поперхнулся от собственного хохота, но смех вышел каким-то сухим и надтреснутым. — Да мне вздохнуть наконец-то удалось, Аглая! Ты хоть понимаешь, что в этом доме даже воздух по ГОСТу? Ты же не живешь, ты функционируешь. И от меня того же требовала.

Я схватил с полки стопку своих джинсов — тех самых, которые она всегда заставляла складывать по швам — и, не глядя, запихнул в сумку. Сумка не застегивалась, молния заедала, и это бесило меня еще больше.

— Я хотел нормальную бабу рядом, — я выпрямился, тяжело дыша и глядя ей прямо в глаза. — Которая умеет смеяться, а не только поправлять очки с таким видом, будто делает одолжение всему человечеству. Рената… она живая. Она на меня смотрит как на бога, а не как на дефектную деталь в твоем идеальном механизме.

Аглая даже не шелохнулась. Ни один мускул не дрогнул на её лице, только костяшки пальцев, сцепленных на груди, чуть побелели.

— Она смотрит на тебя как на того, кто может купить ей новый телефон, Анатолий, — её голос был тихим, но в этой тишине он резал лучше скальпеля. — И ты это знаешь. Просто тебе удобнее верить в «божественное обожание».