Развод в 43: Муж к малолетке, а я — к Мастеру

Глава 5

Щелчок замка прозвучал так окончательно, будто в старом склепе задвинули каменную плиту. Я стояла в прихожей, не снимая туфель, и слушала, как затихают шаги Анатолия на лестничной клетке. Грохот захлопнутой двери всё еще вибрировал в воздухе, заставляя хрустальные подвески на люстре едва заметно позвякивать.

Пятнадцать секунд. Ровно столько мне понадобилось, чтобы осознать: в этой квартире больше нет чужого дыхания.

Я не упала на колени. Не закрыла лицо руками. Я медленно перевела взгляд вниз. Там, на светло-бежевом ламинате, который я каждое воскресенье натирала до зеркального блеска, темнели уродливые, влажные разводы. Грязь от его ботинок. Анатолий всегда пренебрегал ковриком у двери, считая мои требования «стерильности» блажью. Теперь эта грязь выглядела как личное оскорбление. Как плевок на всё то, что я считала домом.

Я прошла на кухню, набрала в ведро ледяной воды и щедро плеснула туда хлорки. Запах химии мгновенно ударил в нос, выжигая из памяти липкую, удушливую сладость ванили, которая преследовала меня весь вечер.

Встала на четвереньки. Резкими, короткими движениями я принялась тереть пол. Раз за разом, сдирая не только грязь, но и саму мысль о том, что этот человек топтал здесь половицы двадцать лет. Кожу на руках начало щипать от концентрата, но я не останавливалась, пока ламинат не заскрипел под тряпкой. Трижды я меняла воду. Когда ведро в последний раз наполнилось чистой, прозрачной жидкостью, я почувствовала, что могу дышать.

Квартира бабушки. Моя сталинка. Мои высокие потолки и толстые стены. Теперь они снова принадлежали только мне. Предательство Анатолия было подобно инфекции, а я сейчас проводила радикальную дезинфекцию.

Закончив с полом, я села на кухне прямо на табурет, не включая свет. Единственным источником освещения был экран смартфона. Я долго смотрела на заблокированный дисплей, прежде чем решиться.

Уведомления посыпались лавиной.

Учительский чат «Гимназия-Life» горел красным. Семьдесят три сообщения. Я пролистала их вверх, чувствуя, как внутри всё каменеет.

«Девочки, а кто-нибудь видел, куда Рената Лобанова так летела? Прямо с юбилея, вся растрепанная…» — это писала молоденькая историчка Маша.
«А Анатолий Борисович? Сказали, с аппаратурой проблемы, но его и след простыл» — влезла математичка Инна.
И финальный аккорд от Лидии Пуфиковой: «Ой, да мало ли какие дела у молодых. Аглая Сергеевна тоже рано ушла, наверное, голова разболелась. Праздник-то какой нервный выдался… Хотя вазу в лаборантской жалко. Хрусталь-то старый был, богемский».

Они знали. Не всё, но достаточно, чтобы начать точить свои маленькие, острые зубки. В школе, где каждый вдох регламентирован, любой скандал становится кислородом. Лидия не просто намекала, она расставляла флажки. Она видела меня в коридоре, видела мой взгляд, и теперь, как опытный стервятник, кружила над местом крушения.

Я не ответила. Не вышла из чата. Я просто заблокировала звук и отложила телефон на край стола. Мои пальцы, пахнущие хлоркой, мелко дрожали.

Нужно было поспать. Завтра — понедельник. Расписание, замены, отчеты по юбилею. Школа не остановится из-за того, что у завуча Вернадской муж оказался обычным кобелем.

Я зашла в спальню и остановилась на пороге. Большая кровать, застеленная покрывалом из плотного жаккарда, выглядела как место преступления. На тумбочке Анатолия лежала забытая зарядка для телефона. Черный провод извивался на полированном дереве, как дохлая змея.

Я подошла, взяла этот провод двумя пальцами и, не глядя, швырнула в мусорное ведро под столом. Туда же отправилась старая газета, которую он не дочитал, и пустая упаковка от таблеток «для желудка».

Лечь в эту кровать я не смогла. Сама мысль о том, чтобы лечь на простыни, которые еще хранили запах его тела, вызывала у меня приступ тошноты. Я развернулась и ушла в маленькую комнату — мой бывший кабинет, который мы когда-то планировали переделать в детскую, но так и оставили заваленным книгами и старыми папками.

Там стоял узкий диван, обитый жестким гобеленом. Я достала из шкафа свежее байковое одеяло — оно пахло только шкафом и лавандовым саше — и легла прямо в домашнем халате.

Сна не было. Было только гулкое, тяжелое биение сердца в ушах. Я смотрела на прямоугольник окна, через который пробивался холодный свет уличного фонаря. Пылинки танцевали в этом луче, абсолютно равнодушные к тому, что мой мир только что прекратил свое существование.

Двадцать лет. Семь тысяч триста дней. Сотни общих завтраков, споров о цвете обоев, планов на отпуск, совместных походов в гости. Всё это оказалось фальшивкой. Декорацией, за которой Анатолий обустраивал себе «жизнь поинтереснее». Всю ночь я разбирала наше прошлое по косточкам, как сложный синтаксический разбор, и везде находила ошибки. Там промолчала, здесь не заметила, тут оправдала.

Когда небо за окном начало сереть, приобретая оттенок грязного асфальта, я поняла, что больше не могу лежать. Тело ныло от жесткого дивана, но эта физическая боль была мне необходима — она давала точку опоры.

В шесть утра я была уже в ванной.

Я посмотрела на себя в зеркало безжалостно. Бледная кожа, глаза, обведенные темными кругами, губы, сжатые в тонкую, почти невидимую линию. На меня смотрела женщина, которая потерпела крах. Но никто — слышите, никто! — в этой гимназии не должен был увидеть её сегодня.

Я включила ледяную воду. Умывалась долго, до тех пор, пока кожа не начала гореть. Потом достала косметичку.

Это была не просто косметика. Это был мой боевой грим. Я накладывала плотный тональный крем, скрывая следы бессонницы. Тщательно растушевывала консилер. Мои руки работали уверенно, как у хирурга. Четкие, острые стрелки — взгляд должен быть таким, чтобы у любого прогульщика подкашивались ноги. Матовая помада холодного бежевого оттенка. Лицо превращалось в маску. Непроницаемую. Безупречную.

Я подошла к шкафу и выбрала темно-синий костюм-двойку. Тяжелая, качественная шерсть. Пиджак с жесткими плечами — мои личные латы. Под него — ослепительно белая блузка, застегнутая на все пуговицы. Воротничок должен резать горло, не позволяя расслабиться ни на секунду.