Развод в 43: Муж к малолетке, а я — к Мастеру

Глава 6

Запах вчерашнего торжества в кабинете директора перемешивался с ароматом свежесваренного кофе и чем-то неуловимо кислым — так пахнет страх за собственное кресло. Виктор Павлович не смотрел мне в глаза. Он увлеченно разглядывал золоченую фигурку Фемиды на своем массивном столе, словно пытался разгадать, почему у богини правосудия завязаны глаза.

— Аглая Сергеевна, вы же понимаете… — он сделал неопределенный жест пухлой ладонью, на которой тускло блеснул перстень. — Гимназия — это прежде всего репутация. Мы — бренд. Мы — элита.

Я сидела на самом краю кожаного кресла, выпрямив спину так, что позвоночник превратился в стальной стержень. Мой темно-синий пиджак казался мне сейчас не одеждой, а бронежилетом.

— Репутация гимназии не пострадала от качества проведения юбилея, Виктор Павлович. Отчеты в идеальном порядке.

Директор наконец поднял взгляд. В его глазах не было сочувствия. Там была досада — такая бывает у хозяина дорогого ресторана, когда один из официантов внезапно роняет поднос с перемешанными сплетнями прямо на глазах у критиков.

— Отчеты — да. Но родительские чаты… — он поморщился, как от зубной боли. — Они гудят, Аглая Сергеевна. Вы же знаете наших мамочек из Попечительского совета. Им только дай повод. Лаборантская, разбитый хрусталь, технический специалист, который бесследно исчез… и эта девочка, Лобанова.

Он замолчал, многозначительно постукивая пальцами по столешнице.

— Я уволила её по собственному желанию. Сегодня в восемь утра.

— И это правильно, — кивнул он. — Но вы — завуч. Вы — лицо гимназии. И это лицо сейчас… как бы это помягче сказать… слишком сильно подсвечено софитами ненужного внимания. Анатолий — ваш муж. Был им двадцать лет. Это бросает тень на вашу способность контролировать ситуацию не только дома, но и в коллективе.

Я почувствовала, как под белой блузкой по телу поползли мурашки. Не от холода — от ледяного, дистиллированного цинизма, исходящего от человека, которого я считала своим соратником.

— К чему вы клоните, Виктор Павлович?

— Вам нужно уйти в тень. На время. Пока всё не уляжется. 11 «А» — это дети очень серьезных людей. Родители просят… деликатности. Мы решили передать кураторство выпускного класса Инне Марковне.

Удар под дых. Мой класс. Мои отличники, которых я вела к золотым медалям, выстраивая их судьбы по линеечке. У меня забрали мой главный проект, мою гордость.

— А я? — мой голос остался ровным, хотя внутри всё кричало от несправедливости. — Мне уволиться?

— Ну что вы, Аглая Сергеевна! Зачем такие крайности? Вы ценный кадр. Но нам нужно… — он снова замялся, подбирая эвфемизм для слова «ссылка». — Нам нужно навести порядок там, куда никто не хочет соваться. У нас освободилось место куратора в 9 «Г».

Я непроизвольно сжала ручку своей сумки. 9 «Г». Гетто. Отстойник. Класс, собранный из тех, кого нельзя исключить из-за связей родителей, но кому не место в приличном обществе гимназистов. Там не было олимпиадников. Там были трудные подростки, второгодники и те, на ком педагогический состав давно поставил крест.

— Это издевательство, Виктор Павлович.

— Это производственная необходимость, — отрезал он, и его голос мгновенно утратил мягкость. — Либо вы берете 9 «Г» и доказываете свою профпригодность в кризисной ситуации, либо… я не смогу защитить вас перед советом. Сами понимаете, аморальное поведение супруга на рабочем месте — это пятно на всей администрации.

Я встала. Медленно, сохраняя ту самую осанку, которая заставляла учеников затихать в коридорах.

— Я поняла вас. Списки класса и ключи от кабинета.

— Они в учительской, — он явно испытал облегчение, поняв, что я не буду устраивать сцену. — Аглая Сергеевна, поверьте, это для вашего же блага. Переждите бурю.

Я вышла из кабинета, не прощаясь. Дверь закрылась за моей спиной с мягким, дорогим щелчком.

Путь во второй блок, где располагались «ссыльные» классы, пролегал через всю гимназию. Я шла, и мне казалось, что стены, увешанные портретами великих ученых, смотрят на меня с осуждением. Коридоры в этом крыле были другими. Здесь не было ковровых дорожек. Плитка на полу местами треснула, а освещение было тусклым, словно администрация экономила на свете там, где не бывали высокие гости.

Чем ближе я подходила к кабинету №14, тем громче становился гул. Это не был шум учебного процесса. Это был хаос. Тяжелые басы, доносящиеся из чьей-то колонки, выкрики, смех, который больше напоминал лай.

Я остановилась перед дверью. На ней кто-то жирным маркером пририсовал к цифре «9» хвост, превратив её в подобие змеи. Я положила руку на ручку. Холодный металл отозвался привычной дрожью. Броня. Мне нужна была броня толщиной в метр.

Я распахнула дверь.

Шум не смолк сразу. Он затихал постепенно, словно волна, наткнувшаяся на ледяной берег.

Кабинет встретил меня запахом дешевых энергетиков, сладковатым паром от вейпов и тем специфическим ароматом подросткового бунта, который невозможно выветрить. На задних партах сидели ребята, чьи позы выражали крайнюю степень пренебрежения к школьной форме. Кто-то сидел на столе, кто-то полулежал на стуле.

Я прошла к учительскому столу, не глядя по сторонам. Положила журнал. Гулко, так, чтобы звук удара дерева о дерево заставил их вздрогнуть.

— Доброе утро. Садитесь.

На меня смотрели десятки пар глаз. В них не было страха. Было любопытство — такое бывает у зрителей на гладиаторских боях, когда на арену выходит новый смертник.

Мой взгляд зацепился за фигуру на последней парте у окна. Берт Левацкий. Я знала его по сводкам с педсоветов. Главная головная боль гимназии. Сын какого-то местного предпринимателя, вдовец, который, по слухам, не справлялся с отпрыском.

Берт не сидел — он царил. Откинувшись на спинку стула, закинув ноги на соседнюю парту, он рассматривал меня с какой-то ленивой, хищной проницательностью. На нем была белая рубашка, но рукава были закатаны до локтей, обнажая жилистые предплечья и темную вязь татуировки, которая дерзко выглядывала из-под манжета. Его лицо было слишком взрослым для девятого класса. Резкие черты, прямой нос и глаза цвета холодного сланца.