Развод в 43: Муж к малолетке, а я — к Мастеру

Глава 7

Личное дело Альберта Левацкого жгло мне пальцы, хотя это была всего лишь папка из дешевого картона с пожелтевшими краями. Я перечитывала скупые анкетные данные в десятый раз, пытаясь найти в них зацепку, оправдание для той ярости, что кипела во мне со вчерашнего урока.

Вторник, семнадцатое сентября. В коридорах гимназии было непривычно тихо — шел шестой урок. Я сидела в своем кабинете, маленьком и тесном, где пахло старой бумагой и пересохшим клеем. Мой новый «офис» завуча 9 «Г» был далеко от парадного крыла, и это только подчеркивало глубину моего падения.

Я поправила манжеты темно-синего пиджака. Пуговицы застегнуты до самого подбородка. Броня. Сегодня мне нужно было не просто провести беседу с родителем, мне нужно было стереть в порошок ту дерзость, которую позволил себе его сын. Берт ударил по самому больному, вскрыл мой нарыв перед всем классом, и я знала: если я не задавлю этот бунт в зародыше, «гетто» сожрет меня за неделю.

Я представляла себе этого Левацкого-старшего. В моем воображении рисовался типичный отец трудного подростка: помятый мужчина средних лет, пахнущий дешевым табаком и оправданиями. Он будет либо заискивать, либо хамить, пытаясь скрыть собственное бессилие. Я уже заготовила фразы о «непедагогической запущенности» и «необходимости постановки на учет в КДН».

Резкий, короткий стук в дверь заставил меня вздрогнуть. Это не был робкий стук просителя. Так стучат те, кто привык открывать двери ногой.

— Войдите, — выдохнула я, мгновенно принимая позу сурового судьи.

Дверь распахнулась, и в кабинет буквально ворвался холодный уличный воздух вместе с человеком, который никак не вписывался в мои заготовки.

Он не вошел — он заполнил собой всё пространство. Огромный, широкоплечий, в потертой куртке из плотного хлопка цвета хаки. Из-под куртки виднелась простая серая футболка, обтягивающая мощную грудь. Он был похож на медведя, который случайно забрел в кукольный домик.

Я замерла. Это не был маргинал.

Густая, аккуратно подстриженная борода с проседью, резкие черты лица и глаза… Цвет холодного сланца, пронзительные и пугающе умные. От него пахло свежей древесной стружкой, кожей и дорогим трубочным табаком. Совершенно не школьный запах.

— Левацкий? — я выдавила это слово, чувствуя, как моя «броня» начинает казаться мне картонной.

— Вольф, — поправил он низким, вибрирующим басом. — Владимир по паспорту, но для тех, кто хочет сэкономить время — Вольф. А вы, стало быть, та самая «Железная Вернадская», которая решила, что мой сын — главная проблема мироздания?

Он не дождался приглашения и сел на стул напротив моего стола. Стул под ним жалобно скрипнул. Он не развалился, как его сын, но его поза излучала такую уверенную силу, что я невольно прижалась спиной к спинке своего кресла.

— Я пригласила вас, чтобы обсудить поведение Альберта, — я попыталась вернуть себе менторский тон, но голос предательски дрогнул. — То, что он позволяет себе на уроках…

— Послушайте, Аглая Сергеевна, — он перебил меня, и его голос был похож на рокот далекого грома. — Давайте пропустим часть про «облик ученика» и «правила гимназии». Я строю мебель. Настоящую, из дуба и ясеня. Я знаю, что такое гнилое дерево. Мой сын — не гнилой. Он сложный, ершистый, иногда невыносимый, но он — не дрянь. И если он вчера что-то выдал, значит, у него была причина.

Я вспыхнула. Обида, которую я старательно запихивала вглубь себя с вчерашнего дня, обожгла горло.

— Причина?! Он публично оскорбил учителя! Он затронул мою… мою личную жизнь перед всем классом! Это недопустимо, Владимир… Вольф. Это требует немедленных дисциплинарных мер. Ваш сын — вожак в этом классе, и если он решил, что может безнаказанно топтать мою репутацию…

— Репутацию нельзя растоптать, если она не из папье-маше, — он смотрел на меня в упор, не мигая. Его руки, огромные, с натруженными ладонями и аккуратно подстриженными ногтями, спокойно лежали на коленях. — Берт сказал мне, что произошло. Он сказал, что вы пытались учить их дисциплине, используя свой брак как пример высшего порядка. А потом выяснилось, что ваш порядок рассыпался от одного взмаха юбки практикантки.

Я почувствовала, как кровь отливает от лица. Кабинет поплыл перед глазами. Откуда он… Неужели этот подросток рассказал отцу всё до мельчайших подробностей?

— Моя личная жизнь не касается учебного процесса! — я почти выкрикнула это, теряя контроль. — И ваша фамилия… Левацкие. Это ведь немецкие корни? Дед был из поволжских немцев?

Он чуть прищурился, оценив мою попытку сменить тему.

— Да. Семья из тех, кто привык выживать в любых условиях и называть вещи своими именами. Поэтому и Альберт. Имя должно иметь вес. И фамилия — тоже. Мы не любим пустых слов и пустых людей, Аглая Сергеевна.

— Видимо, пустые слова вы путаете с элементарным воспитанием, — я постаралась взять себя в руки. — В Гимназии №5 есть устав. Есть этика. Если Альберт не готов им следовать, возможно, ему стоит поискать другое учебное заведение. Попроще. Где его «честность» оценят по достоинству в подворотне.

Вольф вдруг усмехнулся. Это не была добрая улыбка. Это был оскал зверя, который видит, как добыча пытается укусить его за лапу.

— Вы сейчас пытаетесь выгнать единственного человека в этом классе, который заставляет вас чувствовать себя живой, а не накрахмаленным манекеном? — он встал. Медленно, угрожающе. — Берт провоцирует вас, потому что видит за вашим пучком и застегнутым воротничком страх. Глубокий, женский страх.

Я тоже встала. Между нами было меньше метра пространства, заполненного запахом его куртки и моим гневом.

— Вы переходите границы, господин Левацкий. Я вызвала вас как законного представителя ученика, а не как психоаналитика-самоучку. Если вы не можете повлиять на сына, я буду ставить вопрос перед педсоветом об его исключении.

Вольф не шелохнулся. Он сделал один шаг в сторону, обходя мой стол. Он нарушил моё личное пространство так легко, будто его и не существовало. Я прижалась спиной к шкафу с личными делами, чувствуя, как холод картона просачивается сквозь пиджак.