Развод в 43: Муж к малолетке, а я — к Мастеру

Глава 8 (Анатолий)

от лица Анатолия

Солнце жарило прямо в глаза, беспардонно пробиваясь сквозь тонкую тюль, которую Рената называла «воздушным зефиром». В сталинке Аглаи на окнах всегда висели тяжелые портьеры — плотные, не пропускающие ни единого лишнего луча, пока я сам не решу проснуться. Здесь же, в этой однушке на двенадцатом этаже, утро наступало бесцеремонно, как коллектор.

Я натянул одеяло на голову, но оно пахло чем-то приторно-цветочным — то ли духами Ренаты, то ли её многочисленными кремами, которые занимали все поверхности в этой квартире. Прошла ровно неделя с того вечера, когда я захлопнул дверь за своей прошлой жизнью. Семь дней свободы. Семь дней «рая».

— Толик, за-а-ая, ты проснулся? — раздался из кухни её звонкий, как колокольчик, голос. Раньше этот звук заставлял мое сердце екать. Сегодня он вызвал лишь легкий спазм в висках.

Я выпутался из простыней и сел на край кровати. Матрас был слишком мягким, я за ночь словно провалился в яму, и теперь поясница ныла, напоминая, что мне уже не двадцать пять. Осмотрелся. На полу валялись вчерашние джинсы Ренаты, пустая коробка из-под пиццы и мои носки, которые я так и не смог найти вчера вечером.

Кстати, о носках.

Я поднялся и подошел к огромному креслу-мешку, на которое Рената сваливала всё подряд. Начались раскопки. В доме Аглаи мои носки жили в верхнем ящике комода: скрученные парами, отсортированные по цветам — черные к черным, серые к серым. Здесь же они играли в прятки. Я выудил один синий, потом какой-то женский след с кружевом, затем — о чудо! — нашел свой, но второй бесследно исчез в недрах полиэстера.

— Рената, ты не видела мой второй серый носок? — крикнул я, натягивая рубашку. Рубашка была мятая. Утюг в этом доме существовал как декоративный элемент — Рената «не дружила с техникой», кроме айфона.

— Ой, заинька, посмотри под кроватью! Или в корзине с бельем! — она впорхнула в комнату, сияя свежестью. На ней была моя старая футболка, которая едва прикрывала её длинные, идеальные ноги.

В Гимназии Аглая всегда носила юбки до колена, и я забыл, как это выглядит, когда женщина не прячется за футляром. Я притянул Ренату к себе, вдыхая её аромат. Снова эта ваниль. Раньше она пьянила, а сейчас… сейчас от неё во рту становилось сладко до тошноты.

— Толик, слушай, мне тут надо… — она заглянула мне в глаза, накручивая на палец прядь своих осветленных волос. — В общем, я записалась на ноготочки. И реснички пора обновить, а то я совсем облезлая. Переведешь мне пять тысяч?

Я замер, не выпуская её из объятий. Пять тысяч. Третий раз за неделю.

— Ренат, я же позавчера давал тебе на «косметику», — осторожно заметил я. — И за квартиру надо платить, я ведь теперь у тебя… Нам бы поэкономнее.

Она мгновенно надула губы. Эта её манера — превращаться из феи в обиженного ребенка — поначалу казалась мне милой. Сейчас она вызывала глухое раздражение.

— Ты же говорил, что я твоя муза! — она высвободилась из моих рук. — Музы не могут ходить с облупленным лаком. Тебе что, жалко для меня? Аглая небось на свои проверки тетрадок больше тратила, а ты молчал.

— Аглая вообще не просила у меня денег на ногти, — ляпнул я, прежде чем успел подумать.

В комнате повисла тяжелая тишина. Рената округлила глаза, её личико пошло пятнами.

— Ну и иди к своей Аглае! — взвизгнула она. — Пусть она тебе свои сухие котлеты жарит! А я живая! Я — женщина, мне нужен уход!

Она хлопнула дверью в ванную, и через секунду оттуда донесся шум воды. Я стоял посреди этого хаоса в одном носке и чувствовал себя полным идиотом.

Завтракать пришлось в одиночестве. На столе стоял стакан с недопитым латте и какая-то подсохшая булка из пекарни. Рената не готовила. От слова «совсем». Максимум, на что её хватало — это заказать доставку или залить хлопья молоком. В сталинке утро всегда пахло поджаренным хлебом, кофе и свежестью. Аглая вставала раньше, и к моему появлению на столе всегда ждал завтрак. Полезный, скучный, но горячий.

Я порылся в холодильнике. На полке сиротливо стояли патчи для глаз, баночка йогурта и кусок заветренного сыра. Всё. Желудок отозвался болезненным спазмом. Изжога, мой верный спутник последних семи дней, снова дала о себе знать.

На работу я ехал в отвратительном настроении. В автосервисе всё было по-прежнему: запах бензина, масла, мужики, мат. Но даже здесь я не чувствовал себя «в своей тарелке». Парни поглядывали на меня со смесью зависти и насмешки. «Ну что, Борисыч, как там молодая кровь? Не ухайдокала еще?» — ржал Васька-моторист.

Я отшучивался, но внутри скребли кошки.

В обед позвонила Лидия Пуфикова. Эта змея из учительской знала всё и про всех.

— Толечка, привет, дорогой, — пропела она в трубку. — Как ты там? Не забыл нас совсем в своем любовном гнездышке?

— Привет, Лидия Николаевна. Да как забудешь… Работаю вот.

— Ой, а у нас тут такие дела, — она понизила голос до таинственного шепота. — Аглаю-то нашу совсем припекло. Директор её в 9 «Г» сослал, к самым отпетым. Видел бы ты её — бледная как моль, шпильки свои еще туже затянула. Жалко бабу-то, двадцать лет душа в душу, и тут такое… Все судачат, Толик. Все на твоей стороне, конечно, понимаем — мужчине простор нужен. Но Аглая… она как робот. Ходит, молчит.

— Ей не привыкать, — буркнул я, хотя сердце предательски кольнуло. Ссылка в 9 «Г» — это был удар ниже пояса. Я знал, как Аглая дорожила своим статусом. — Она железная, Лид, не переживай.

— Ну-ну… Ладно, побежала я. Ты заходи как-нибудь, пирожков моих поешь, а то небось на подножном корму там сидишь у своей англичаночки.

Я повесил трубку. Пирожки. Господи, я бы сейчас душу продал за нормальный домашний пирожок с капустой. Или за тарелку супа.

Вечер встретил меня очередным сюрпризом. Рената, видимо, решила загладить утреннюю ссору. Когда я вошел в квартиру, она встретила меня в шелковом халатике, зажгла свечи (которые дико коптили) и с таинственным видом подвела к столу.