Развод в 43: Муж к малолетке, а я — к Мастеру

Глава 9

Десятый день моего личного конца света выдался особенно удушливым. Сентябрь в этом году вел себя как капризный старшеклассник: то обдавал ледяным ветром, то включал противоестественную жару, от которой асфальт начинал пахнуть пылью и несбывшимися надеждами.

Я вышла из здания гимназии, когда сумерки уже начали густеть, превращая город в нагромождение серых теней. Плечи ломило так, будто я весь день не отчеты проверяла, а таскала мешки с цементом. 9 «Г» выпил из меня всё, что не успели дососать коллеги в учительской. Берт Левацкий сегодня превзошел сам себя: он не хамил открыто, нет. Он просто смотрел. Весь урок он следил за каждым моим движением с той самой ленивой проницательностью, от которой по коже пробегал мороз. В его взгляде читалось немое: «Ну что, Сергеевна, долго еще продержишься в своем футляре?».

Дорога к дому через сквер казалась бесконечной. Пятница. Город вибрировал от предвкушения отдыха. Мимо проходили пары, молодые и не очень, они смеялись, держались за руки, обсуждали, какой фильм посмотреть или какое вино открыть. Каждый такой звук колол меня под ребра. Я чувствовала себя инопланетянкой, заброшенной в мир, где всё еще существует понятие «мы».

Зашла в супермаркет на углу. Лампы дневного света здесь гудели низко и раздражающе, выхватывая из толпы бледные, усталые лица. Я взяла корзину и замерла перед полкой с бакалеей. Моя рука на автомате потянулась к пачке печенья с кунжутом — Толя его обожал, мог уплести за один присест с литром молока. Я уже коснулась пальцами картона, когда реальность хлестнула по глазам.

Его здесь нет. И молока не будет. И хруста его челюстей за вечерним сериалом — тоже.

Я резко отдернула руку, будто пачка была раскалена. В корзину полетели: один йогурт, пачка обезжиренного творога и бутылка минералки. Набор «сильного и независимого» завуча, у которого в жизни осталась только идеальная орфография и холодная постель.

На кассе передо мной стояла девчонка в легком сарафане, не по сезону открытом. Она щебетала в трубку: «Зая, купи хлеба, я уже бегу домой, сделаю твои любимые горячие бутерброды». Я смотрела в её затылок и чувствовала, как внутри закипает что-то темное и горькое. Мне хотелось подойти и встряхнуть её. Сказать: «Дура, твой зая через двадцать лет вытрет об тебя ноги в лаборантской, и никакие бутерброды не помогут».

Конечно, я промолчала. Лицо — маска. Спина — струна.

К подъезду я подошла, когда фонари уже зажглись. Моя сталинка смотрела на меня пустыми окнами. Квартира бабушки, моя крепость, которая за эти десять дней стала казаться мне склепом. Я поднялась на четвертый этаж, стараясь не слушать, как в соседних квартирах гремят тарелки и слышатся приглушенные голоса телевизоров.

В прихожей пахло тишиной и моим парфюмом — горьким цитрусом. Запах ванили, который, казалось, въелся в стены после ухода Анатолия, наконец выветрился, но вместе с ним ушла и жизнь. Я не включала свет. Просто стояла в темноте, не снимая туфель, и слушала, как гудит кровь в ушах.

Нужно было выпить воды. Ком в горле, ставший моим вечным спутником, требовал влаги.

Я прошла на кухню, бросила сумку на стул и подошла к раковине. Старый смеситель встретил меня привычным капризным подрагиванием. Анатолий обещал «перебрать» его еще в марте. «Аглаш, ну не зуди, там просто прокладку сменить, завтра сделаю», — эта фраза звучала десятки раз. «Завтра» превратилось в полгода, а потом — в Ренату.

Я повернула рычаг. Кран издал странный, утробный звук, похожий на предсмертный хрип. Секунду ничего не происходило, а потом…

Громкий хлопок — и металлическая конструкция просто вылетела из гнезда под давлением. Струя горячей воды ударила в потолок, срикошетила от люстры и обрушилась на меня плотным, обжигающим водопадом.

— Нет… нет, нет, нет! — вскрикнула я, хватаясь за край раковины.

Вода била с неистовой силой. Кухня мгновенно заполнилась паром. Я попыталась поймать извивающийся шланг, но горячие брызги обожгли лицо. Одежда — мой безупречный костюм, моя броня — в считанные секунды превратилась в мокрую, тяжелую тряпку, липнущую к телу.

Я нырнула под раковину. Там, в темноте, среди банок с моющими средствами и старых тряпок, находились вентили. Мои пальцы впились в холодный металл крана.

— Давай же, сволочь! Проворачивайся!

Вентиль закис. За те годы, что Толя «занимался хозяйством», он, кажется, ни разу не проверял эти трубы. Я рванула его на себя, чувствуя, как металл режет кожу. Боль прошила руку до самого плеча — ноготь на указательном пальце сломался под корень, «под мясо», и горячая вода тут же попала в рану.

Я зашипела, прижав руку к груди. Кровь смешивалась с водой, стекая по моему белому рукаву.

Вода уже переливалась через край раковины. Она текла по полу, затекая под кухонный гарнитур, стремясь к дверному проему. Я представила, как она сейчас просачивается сквозь перекрытия в квартиру этажом ниже. Там жил полковник в отставке, человек суровый и не терпящий беспорядка. А в соседнем подъезде жила Пуфикова. Если завтра по гимназии поползет слух, что «Айсберг» Вернадская не смогла справиться даже с краном, я могу увольняться сразу.

Паника, настоящая, липкая, накрыла меня. Я выскочила в коридор, оставляя за собой мокрые следы. Где телефон?

Я схватила трубку мокрыми, дрожащими руками.
Сначала — аварийная служба.
«Ваш звонок сорок восьмой в очереди. Пожалуйста, оставайтесь на линии… Слышны звуки дешевой классики».

— Сорок восьмой?! У меня тут море! — крикнула я в пустоту, понимая, что автоматике плевать.

Я сбросила вызов. Сердце колотилось в горле, выбивая рваный ритм. И тут сработала она. Мышечная память. Мозг, парализованный страхом, выдал единственное решение, которое казалось логичным последние двадцать лет. Мои пальцы сами, без участия сознания, набрали номер «Толя».

Гудок. Один. Второй. Третий.
Я слушала эти звуки, и мне казалось, что это удары молота по моей гордости.
«Возьми трубку, пожалуйста, просто скажи, что делать… Перекрой общий стояк… Найди ключ…»