Развод в 43: Муж к малолетке, а я — к Мастеру

Глава 10 (Вольф)

от лица Вольфа

Запах свежей стружки — лучший антидепрессант, какой только придумало человечество. Когда ты снимаешь тонкий, почти прозрачный слой с выдержанного дуба, мир вокруг затихает. Нет ни налоговой, ни вечно недовольных заказчиков, ни проблем в гимназии. Есть только ты, верный рубанок и дерево, которое не умеет лгать.

Я закончил шлифовать столешницу для очередного «ценителя антиквариата» ближе к восьми вечера. Руки гудели приятной тяжестью, в горле осел привкус древесной пыли. Я плеснул в стакан ледяной воды, прислонился к верстаку и потянулся.

В углу мастерской, на старом кожаном диване, валялся рюкзак Берта. Мой сын в последнее время вел себя как вскрытый нарыв: то молчал сутками, то взрывался по пустякам. Смерть матери прошила его насквозь, а я, честно говоря, так и не нашел подходящих ниток, чтобы заштопать эту рану.

Я подошел к рюкзаку, чтобы забрать ключи от дома, которые этот оболтус вечно забывал, и мой взгляд зацепился за угол чего-то синего.

Классный журнал. 9 «Г».

Я вытащил папку. На обложке аккуратным, почти каллиграфическим почерком было выведено: «Вернадская А. С.».

— Твою мать, Берт... — пробормотал я в пустую мастерскую.

Пацан явно «позаимствовал» его, чтобы подчистить хвосты или просто насолить этой своей новой учительнице. «Железная Вернадская». Я вспомнил наш разговор в её кабинете три дня назад. Накрахмаленная, затянутая в свой серый панцирь, с пучком, который, казалось, держит не волосы, а её рассудок. Она смотрела на меня как на дефектную деталь, которую нужно либо подогнать под стандарт, либо выкинуть на свалку.

Я знал этот тип женщин. Они строят вокруг себя крепость из параграфов и регламентов, потому что до смерти боятся, что кто-то увидит их настоящих. Настоящих — значит уязвимых.

Я бросил журнал на пассажирское сиденье своего внедорожника. Ехать к ней домой в пятницу вечером — затея паршивая, но оставлять этот «документ строгой отчетности» у себя было опасно. Если в школе узнают, пацана сотрут в порошок, а Вернадская получит еще один повод смотреть на нас как на мусор.

Адрес я узнал из личного дела Берта. Сталинка в паре кварталов от школы. Престижно, монументально и чертовски одиноко — именно так я и представлял её логово.

Город задыхался в пятничных пробках. Сентябрьский вечер пах дождем и перегретыми моторами. Я высадил Берта у дома, велев ему делать уроки, а сам двинулся к Вернадской.

Когда я зашел в её подъезд, в нос ударил запах старого камня и дорогого паркета. Сталинки умеют хранить достоинство. Я поднялся на четвертый этаж и замер.

Из-под двери квартиры №42 текла вода. Не тонкая струйка, а вполне себе бодрый ручей, который уже начал облизывать коврик соседей. А за дверью…

За дверью кто-то выл.

Это не был плач. Это был хриплый, утробный звук абсолютного отчаяния. Так воет зверь, попавший в капкан, когда понимает, что охотник уже близко, а лапа не освобождается.

Я нажал на звонок. Долго. Требовательно.

Никакой реакции. Только шум воды, который становился всё громче, и этот надрывный вой.

Я ударил по двери кулаком.

— Эй! Сергеевна! Открывай, а то дверь вынесу!

За дверью что-то упало. Послышались шаркающие шаги, всплески воды. Замок щелкнул, и дверь распахнулась.

Я ожидал чего угодно, но не этого.

Передо мной стояло… привидение. От «железной леди» не осталось ничего. Блузка, когда-то ослепительно белая, промокла насквозь и облепила её тело так плотно, что я невольно зафиксировал контуры кружевного белья. Тонкие плечи дрожали. Волосы, обычно стянутые в тугой узел, сейчас мокрыми прядями липли к лицу. Но хуже всего были глаза. Размазанная тушь черными ручьями стекала по щекам, смешиваясь с кровью из глубокой царапины на скуле.

Она смотрела на меня и не видела. В её взгляде была такая пустота, что у меня на секунду перехватило дыхание.

— У вас из-под двери скоро Ниагара потечет, Сергеевна, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно обыденнее. — Сами справитесь или мне зайти?

Она открыла рот, но вместо слов из горла вырвался сухой, ломкий всхлип. Она качнулась, и я, не раздумывая, шагнул внутрь, придерживая её за локоть. Кожа была ледяной.

Я молча отодвинул её в сторону, бросил синий журнал на сухую тумбочку в прихожей и пошел на шум.

В кухне был ад. Горячая вода лупила из раковины в потолок, создавая в помещении эффект сауны. Видимость — нулевая.

— Рукожоп... — проворчал я, имея в виду того, кто довел трубы до такого состояния.

Я скинул куртку и нырнул под раковину. Вода обжигала, но после сварки и работы с капризным деревом это были пустяки. Я нащупал вентили. Конечно. Закисли намертво. Тот, кто жил здесь раньше, явно не утруждал себя профилактикой.

Я навалился плечом, чувствуя, как мышцы спины натягиваются до предела. Металл сопротивлялся, скрипел, но под моей рукой выбора у него не было. Рывок — и вентиль поддался. Еще один — и тишина обрушилась на кухню так внезапно, что стало слышно, как в коридоре капает с потолка.

Я вылез из-под раковины, отдуваясь. На полу в луже валялся её телефон. Я поднял его. Экран светился.

«Толя. 2 пропущенных».

Так вот он какой, этот технический гений гимназии. Сбросил звонок жене, когда у неё тут потоп.

Я положил телефон на обеденный стол. Кухня выглядела жалко. Дорогие обои пошли пузырями, на полу — море. Но больше всего меня зацепила корзина с продуктами на стуле. Одинокий йогурт, творог, какая-то трава. Весь набор женщины, которая забыла, что такое нормальный ужин на двоих.

Я вернулся в прихожую. Аглая всё еще стояла на том же месте. Она обхватила себя руками, и зубы у неё выбивали чечетку.

— Так, Сергеевна, слушай мою команду, — я подошел к ней вплотную. От неё пахло мокрой тканью, дождем и… настоящей женщиной, а не школьным регламентом. — Сейчас ты идешь в ванную. Включаешь горячую воду. Смываешь с себя эту черную краску и греешься. Если через десять минут не выйдешь — зайду и вытащу сам. Поняла?