Развод в 43: Муж к малолетке, а я — к Мастеру

Глава 12

В кабинете Виктора Павловича пахло не просто старым деревом и табаком, а концентрированным мужским упрямством. Я стояла между двух огней: багровым от ярости директором, который судорожно сжимал телефонную трубку, и Вольфом, чей силуэт в тусклом свете субботнего полдня казался вырезанным из куска скалы.

Моя правая рука, перебинтованная вчерашним «спасителем», ныла под манжетом пиджака. Пульсирующая боль в сорванном ногте была на удивление полезной — она не давала мне провалиться в оцепенение, заставляя мозг работать с четкостью швейцарских часов.

— Виктор Павлович, положите трубку, — повторила я, и мой голос прозвучал в этой духоте как лезвие, разрезающее плотную ткань.

— Вы с ума сошли, Аглая Сергеевна! — взвизгнул директор, но руку с аппарата убрал. — У нас на столе — состав преступления! Кража опасных веществ! Это же тюрьма для пацана и позор для всей гимназии! Я обязан сообщить!

Я медленно подошла к столу и положила свою перебинтованную руку прямо на темную лакированную поверхность. Белизна марли на фоне дуба выглядела вызывающе. Виктор Павлович невольно уставился на мою ладонь, и его пыл чуть поутих.

— Состав преступления, — чеканила я каждое слово, — требует доказательства умысла. Давайте включим логику, которой мы так гордимся в этих стенах. Альберт Левацкий — не идиот. Он прекрасно знает, что рюкзаки в раздевалке проверяются при малейшем подозрении. Вы всерьез верите, что он, украв пакет из сейфа, решил бы носить его с собой, как учебник географии?

— Преступники всегда совершают ошибки! — буркнул директор, поправляя съехавший галстук.

— Это не ошибка, это абсурд, — я повернулась к Берту. Мальчик всё так же стоял у окна, сжав кулаки. — Альберт, ты заходил в лаборантскую?

Он поднял на меня взгляд. В этих глазах, таких же сланцево-серых, как у отца, не было страха. Там была только бесконечная усталость человека, которого уже приговорили.

— Нет, — бросил он. — Я зашел за зарядкой в класс. Дверь лаборантской была закрыта. Я даже не подходил к ней.

— Врет! — выкрикнула из-за двери Мария Ивановна, которая, судя по звукам, подслушивала в коридоре. — Все они врут!

Я не обратила на неё внимания.

— Виктор Павлович, камеры во втором блоке отключены со вчерашнего вечера, — продолжила я, возвращаясь к директору. — Профилактика после юбилея, ваши слова. Но я напомню вам кое-что другое. Ключи. Мария Ивановна утверждает, что дверь была заперта. Взлома нет. Значит, вошел тот, у кого был доступ.

Я сделала паузу, чувствуя, как Вольф за моей спиной едва заметно шевельнулся.

— Вчера во время юбилея ключи от всех помещений, включая лаборантские, находились в распоряжении технического персонала, — мой голос стал еще тише, но весомее. — Они настраивали звук, свет, проверяли щитки. Анатолий Борисович лично курировал обход.

При упоминании моего мужа директор вздрогнул. Мы оба знали: Анатолий сбежал из школы вчера вечером в разгар праздника. Если поднять вопрос о ключах, тень падет на него. А значит — на меня. И на всю администрацию.

— Вы... вы на что намекаете, Вернадская? — прошипел Виктор Павлович.

— Я не намекаю. Я предлагаю юридически грамотный выход из ситуации, которая может похоронить ваше кресло, — я наклонилась над столом, вторгаясь в его личное пространство. — Если сейчас приедет полиция, они начнут копать. Они узнают, что камеры были отключены по вашему распоряжению. Узнают, что посторонний персонал имел доступ к сейфам. Это халатность, Виктор Павлович. Ваша халатность.

Директор побледнел. Его пальцы, унизанные перстнями, задрожали.

— Сорок восемь часов, — отрезала я. — Берт остается в школе, но я беру его под личную ответственность. Он будет под моим присмотром каждую минуту. За это время я найду того, кто действительно открыл этот сейф. Если нет — я сама напишу заявление об увольнении по статье вместе с ним.

В кабинете воцарилась тишина. Было слышно, как на улице, за окном, шумит ветер в ветвях старых лип.

— Вы с ума сошли, — повторил директор, но в его голосе уже не было ярости. Только трусливый расчет. — Сорок восемь часов. До полудня понедельника. Реактивы я забираю в свой сейф. Левацкий-младший, если я увижу тебя в коридоре без сопровождения Вернадской — полиция приедет за пять минут.

Вольф, до этого момента стоявший как изваяние, вдруг сделал шаг вперед.

— Пошли, Берт, — его голос пророкотал в комнате, как низкая нота органа. — Нам здесь больше нечего обсуждать.

Он не взглянул на директора. Он смотрел на меня. Долго, изучающе, словно пытался понять, какая часть меня настоящая: та, что застегнута на все пуговицы, или та, что только что поставила на кон свою жизнь ради его сына.

Мы вышли из кабинета. Мария Ивановна и Лидия Пуфикова, затаившиеся в коридоре, мгновенно сделали вид, что изучают расписание. Но я видела, как горели глаза Лидии. Она уже учуяла запах крови. Скандал, в котором замешан и «проблемный Левацкий», и «изменник-муж», и «святая Аглая», был слишком сладок, чтобы о нем молчать.

Я прошла мимо них, не меняя выражения лица. Пускай шепчутся. Пускай захлебываются своим ядом.

Берт вылетел на крыльцо первым. Он не стал ждать нас, просто зашагал в сторону парковки, ссутулив плечи. В каждом его движении читалось желание оказаться как можно дальше от этой «элитной» клоаки.

Я вышла на крыльцо последней. Сентябрьское солнце, яркое и холодное, ударило в глаза. Воздух после дождя пах озоном и мокрой листвой.

— Сергеевна, — раздалось рядом.

Я обернулась. Вольф стоял на ступеньку ниже, глядя на меня снизу вверх. Без своей рабочей куртки он казался еще шире, еще массивнее. Его темно-синяя рубашка была натянута на плечах так, что пуговицы едва выдерживали.

— Вы сейчас совершили очень глупый поступок, — сказал он. В его голосе не было привычной насмешки. Только сухая констатация факта. — Подставили шею под топор ради пацана, которого едва знаете. В этой системе таких, как вы, не любят. Вас сожрут.