Развод в 43: Муж к малолетке, а я — к Мастеру

Глава 13 (Вольф)

от лица Вольфа

Запах кедра вперемешку с кожей — это единственное, что помогало мне не сорваться и не разнести к чертям собачьим кабинет этого напыщенного индюка Виктора Павловича еще в субботу. Но сегодня был понедельник, и воздух в салоне моего «Патриота» казался слишком густым. Я сидел, откинувшись на спинку кресла, и сквозь лобовое стекло наблюдал за тем, как Гимназия №5 извергает из себя порции выжатых за день учителей.

Школа — это ведь тот же лес, только деревья здесь из папье-маше, а хищники притворяются травоядными. Я крутил в руках тяжелый латунный смеситель. Холодный металл приятно холодил ладонь. Вещь была весомая, честная, не чета тому китайскому силумину, который сорвало в квартире Сергеевны в прошлую пятницу.

Я до сих пор не мог выкинуть ту сцену из головы. Завуч, «железная леди», гроза всех прогульщиков, сидит в луже горячей воды, размазывая тушь и кровь по лицу, и воет. Не плачет, а именно воет — так, как воют бабы, когда у них внутри всё выгорает до пепла. И её муж-рукожоп, сбрасывающий звонки. Если бы этот Анатолий попался мне под руку в тот момент, я бы ему вправил суставы без всякой анестезии. Но вместо этого я просто перекрыл ей воду и наложил повязку на сорванный ноготь.

У Левацких был один пунктик, который дед-немец вбивал мне в голову еще до того, как я научился держать стамеску: никогда не оставайся в долгу. Долг — это ржавчина. Она ест тебя изнутри, делает слабым. А Аглая Вернадская в субботу выставила мне счет размером с жизнь моего сына. Она подставила свою шею под топор директора, защищая Берта. Глупо? Да. Безрассудно? Безусловно. Но она это сделала.

И теперь этот долг жег мне грудь сильнее, чем застарелый шрам от циркулярной пилы.

Из ворот школы выплыла Лидия Пуфикова. Секретарша, змея в розовых пайетках. Она на мгновение замерла, вглядываясь в мой внедорожник. Её ноздри хищно раздулись — учуяла сенсацию. Я намеренно опустил стекло и выпустил струю дыма прямо ей в лицо. Пуфикова скривилась, дернула плечом и посеменила к остановке, наверняка уже набирая в чате: «Левацкий-старший караулит завуча у ворот».

Пусть пишет. Мне плевать на их сплетни так же, как на древесную пыль после шлифовки.

Аглая появилась через десять минут.

Она вышла из тени колонн, и я невольно прищурился. Костюм — идеальный, ни единой лишней складки. Пучок затянут так, что, кажется, глазам больно. Но походка её выдавала. Она не шла, она тащила себя. В правой руке — раздутая сумка с продуктами, в левой — еще одна, доверху набитая тетрадями. Рука, которую я перевязывал, была скованна в движениях. Я видел, как она перехватывала ручки сумок, как белели её костяшки и как на мгновение исказилось её лицо от боли, когда пакет дернулся.

Она не ловила такси. Стояла на обочине, ожидая автобуса, и ветер трепал полы её строгого пальто. Гордая. Одинокая. До одури упрямая.

Я заглушил сигарету о пепельницу, перекинул смеситель на соседнее сиденье и толкнул дверь. Тяжелый металл отозвался привычным сочным звуком. Я перешел дорогу в три шага, чувствуя, как асфальт пружинит под моими ботинками.

Она заметила меня метров за пять. Глаза расширились, спина мгновенно стала прямой, как натянутая струна. «Броня» включилась на максимум.

— Владимир? — голос её был сухим, как осенний лист. — Что вы здесь делаете? Если по поводу Берта, то мы договорились: сорок восемь часов. Время еще не вышло.

Я не стал отвечать. Просто подошел и молча взял сумки из её рук. Она попыталась дернуться назад, вцепилась в ручки, но куда ей.

— Отдайте, Владимир! Что вы себе позволяете? Это... это неприлично! — она зашипела на меня, озираясь по сторонам, как будто я пытался её ограбить в центре города.

— Неприлично — это таскать такие тяжести с сорванным ногтем, Сергеевна, — я легко перебросил обе сумки в одну руку. Вторая у меня весила больше, чем весь её дневной рацион. — И кран твой сам себя не поменяет. Я обещал прислать мастера, но подумал, что лучше сделаю сам. Мастера нынче пошли — одни понты и перекуры.

— Мне не нужна ваша помощь, — она попыталась вернуть себе властный тон завуча, но голос предательски дрогнул. — Я... я найду сантехника. Завтра.

— Завтра ты опять будешь сидеть в луже и выть, — отрезал я, направляясь к машине. — А мне нужно спать спокойно. Я долги не люблю, Аглая. Твои сорок восемь часов для моего сына стоят дороже, чем все смесители в этом городе. Пошли.

— Я не сяду в вашу машину! — крикнула она мне в спину.

Я остановился у пассажирской двери, открыл её и посмотрел на Аглаю. Она стояла на тротуаре — маленькая, бледная, на фоне серого школьного забора. В её взгляде было столько дикого, почти звериного упрямства, что на мгновение я даже зауважал эту женщину ещё больше. Стоит, губы в нитку, кулаки сжаты — того и гляди, в драку бросится. Но я-то видел, как у неё плечо подёргивается. Устала. Выгорела дотла за этот день, а всё туда же — марку держать.

— Не сядешь, значит? — я усмехнулся, намеренно медленно оглядывая её с ног до головы. — И как ты это себе представляешь? Потащишься с этими баулами до остановки? А там в переполненный пазик? А дома — снова холодная вода из ведра, потому что кран сорван? Аглая, не смеши моих столяров. Ты едва на ногах стоишь.

— Это моё личное дело, как я стою на ногах, — отчеканила она, но голос предательски качнулся.

Я не стал больше спорить. Просто закинул её сумки на заднее сиденье — рядом с классным журналом, который Берт так удачно «потерял» — и обошёл машину. Остановился прямо перед ней. От неё пахло мелом, какими-то строгими духами с запахом соли и… смертельной усталостью.

— Послушай, Сергеевна. Я не из тех, кто приглашает на свидания под луной. Я мастер. Работаю с деревом, с кожей, с металлом. И я вижу, когда материал на грани излома. Ты сейчас — как пересушенный ясень. Один щелчок — и в щепки.

Я открыл перед ней дверь пошире. В салоне уютно мигнула подсветка приборной панели, пахнуло теплом и тем самым воском, которым я полирую столешницы.