Развод в 43: Муж к малолетке, а я — к Мастеру

Глава 14

Тяжелые ботинки Вольфа оставили на светлом паркете в прихожей отчетливый влажный след. В любой другой ситуации я бы уже стояла над этим пятном со шваброй, вооружившись дезинфицирующим средством и лекцией о культуре поведения в жилом помещении. Но сейчас я просто стояла у стены, прижимая к груди правую руку, в которой пульсировала тупая, тягучая боль, и смотрела, как этот огромный человек бесцеремонно вскрывает пространство моей квартиры.

Вольф не спрашивал дорогу. Он прошел на кухню так уверенно, словно сам проектировал планировку этой сталинки. Его плечи казались слишком широкими для моих дверных проемов, а запах — терпкий, древесный, с нотками металла и холодного ветра — мгновенно вытеснил привычный аромат лавандового освежителя. Моя стерильная крепость, которую я так долго защищала от внешнего мира, сдалась без боя.

— Поставь сумки на стол, Владимир, — тихо произнесла я, следуя за ним. — И… спасибо.

Он не обернулся. Сумки — одна с моими скудными продуктами, другая с горой нелепых школьных тетрадей — опустились на кухонный стул с глухим стуком. Коробка со смесителем, которую он принес, легла на столешницу рядом с вазой, в которой засыхали последние юбилейные лилии.

— Разуваться не буду, Сергеевна, — пробасил он, уже скидывая рабочую куртку. — Времени в обрез, а у тебя тут фронт работ как после артобстрела.

Он остался в одной темной футболке, которая облепила его торс, как вторая кожа. Я невольно отвела взгляд, чувствуя, как щеки обжигает непрошеный жар. Маскулинность этого человека была почти осязаемой, грубой и совершенно неуместной в моей вылизанной до блеска кухне.

Вольф открыл свой чемоданчик с инструментами. Щелчок металлических замков прозвучал как выстрел в тишине. Анатолий тоже имел инструменты. Они хранились в пластиковом ящике, который вечно стоял на балконе под грудой старого хлама. Когда в доме что-то ломалось, Толя начинал долгую прелюдию: сначала он полчаса искал нужный ключ, потом громко вздыхал, проклиная «кривые руки строителей», а потом требовал, чтобы я стояла рядом, светила фонариком и подавала ему детали, как ассистент хирургу-недоучке. В итоге кран всё равно подкапывал, а я выслушивала лекцию о том, как тяжело быть мужчиной в доме, где «стены сделаны из дерьма и веток».

Вольф не просил фонарик. Он просто опустился на колени перед раковиной, и я услышала, как его суставы коротко хрустнули.

— Посмотри на это, — пробормотал он, заглядывая в темные недра под мойкой. — Шланги на соплях, гайки прикипели. Кто тебе это ставил? Слепой сантехник из ЖЭКа или муж-рационализатор?

Я замерла в дверном проеме.

— Анатолий занимался сантехникой сам, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Заметно, — хмыкнул Вольф. — Видишь это соединение? Тут резьбу сорвали еще при установке и замотали фум-лентой в три слоя, надеясь на чудо. Чудо не случилось, Сергеевна. Радуйся, что ты только кухню залила, а не весь подъезд до подвала.

Он скрылся под раковиной почти наполовину. Я видела только его мощные ноги в потертых джинсах и спину, на которой под тонкой тканью перекатывались мышцы. В кухне стало тесно. И дело было не в его габаритах, а в той энергии действия, которая буквально вибрировала в воздухе.

Я подошла к плите. Чтобы не смотреть на него, чтобы хоть чем-то занять свои дрожащие руки. Травмированный палец напомнил о себе резким уколом, когда я попыталась взять чайник.

— Я сварю кофе, — сказала я в пустоту. — Будешь?

— Черный. Без сахара, — донеслось из-под мойки вместе со скрежетом металла. — И покрепче, если можно.

Я достала медную турку. Процесс помола зерен всегда меня успокаивал, но сегодня звук ручной мельницы казался слишком громким. Я наблюдала за Вольфом украдкой. Он работал молча. Слышны были только скупые, уверенные звуки: щелчок ключа, глухой удар металла о металл, шуршание прокладок. Никакого нытья, никакой суеты. Он знал, что делает, и это знание транслировалось в каждое его движение.

Через десять минут аромат свежесмолотого кофе начал смешиваться с запахом машинного масла и чего-то острого, технического. Это сочетание было странным, почти интимным.

— Готово, — Вольф вылез из-под раковины, отдуваясь. На его лбу блестели капельки пота, а на щеке темнел мазок мазута. — Скидывай свой старый хлам в мусорку. Теперь у тебя тут стоит вещь, а не имитация.

Я поставила перед ним чашку на блюдце из тонкого фарфора. Вольф посмотрел на миниатюрную посуду, потом на свои огромные, перепачканные руки и усмехнулся.

— Не боишься, что раздавлю? — спросил он, аккуратно беря чашку за ручку двумя пальцами.

— Она крепче, чем кажется, — ответила я, садясь напротив.

Мы молчали. Я пила свой кофе, чувствуя, как тепло разливается по телу, немного притупляя боль в руке. Вольф пил кофе так же, как работал — основательно, оценивая вкус.

— По поводу Берта, — первым нарушил тишину он. — Сорок восемь часов, которые ты выторговала у директора… Это было сильно, Сергеевна. Не ожидал от тебя.

— Я не могла поступить иначе, — я посмотрела в окно, где город уже окончательно погрузился в сумерки. — Я знаю, как работает эта система. Если на кого-то вешают ярлык «виноват», разбираться никто не будет. А твой сын… он не вор, Владимир. Хам, бунтарь, провокатор — да. Но не преступник.

Вольф поставил чашку на стол. Его взгляд стал тяжелым, пронзительным.

— Он плавает в русском, — вдруг сказал он. — Совсем беда. Я репетиторов нанимал, но он их выживает через неделю. Хамит, срывает занятия. Говорит, что они «пластмассовые».

Я горько усмехнулась.

— Я для него тоже «пластмассовая». «Железная Вернадская» в футляре.

— Ты другая, — Вольф качнул головой. — Он это понял в субботу. Когда ты в кабинете директора вцепилась в этот телефон, чтобы он полицию не вызвал. Берт ценит силу, Аглая. Настоящую, а не ту, что в должностных инструкциях прописана.

Он замолчал, рассматривая свои ладони.

— Давай так. Я не люблю быть должником, ты уже поняла. И я вижу, что твой дом разваливается без присмотра. Розетка в коридоре искрит, я заметил, когда входил. Полка в прихожей висит на одном честном слове. Шкаф в спальне, небось, тоже скрипит так, что спать мешает.