Развод в 445. Ты проиграешь пари, дракон!

6. Ловушка

Аурелион

Когда все было готово, Игнисия развернула ко мне свое творение. У меня, закостеневшего циника, на миг перехватило дыхание. Это не торт вовсе. Это произведение искусства.

На хрустальном блюде парило облако из безе. Такое легкое, что, казалось, вот-вот улетит. По облаку струилась радужная глазурь, переливаясь в лунном свете, а над ним порхали бабочки с крыльями из сахарной пыли. Они взмывали ввысь и опускались, оставляя за собой искрящийся след.

— Их можно есть, — горделиво сказала Игнисия. — Крылья — из карамелизированного сахара и пыльцы снов. Они тают во рту, вызывая приятные воспоминания.

Я взглянул на свое творение. Мой “форт” из кубиков бисквита, скрепленных плотным кремом и покрытых глянцевой темной глазурью, внезапно показался мне слишком грубым. Да, все как я и хотел: эффектно, ничего лишнего… И я был полностью в нем уверен. Пока не увидел это воздушное облако жены.

— Еще не поздно переделать, — вкрадчиво проговорила она.

Я твердо встретил ее взгляд.

— Нет. В этом торте — весь я.

— Это точно, — со смешком сказала Игнисия.

А это еще что значит?!

Три века брака, а я, кажется, так и не научился разбираться в женщинах. Даже в одной. Или особенно в одной?

Ровно в полночь появился Веритиус. Осмотрел оба торта — молча и невозмутимо. Я бы не прочь понять, что он думает об увиденном, но его серебряные глаза ничего не выражали.

— Изначальный ждет, — вот и все, что он произнес.

Вскоре мы снова стояли на вершине вулкана. Однако древнейшего из драконов Веритиус призывать не стал. Просто отрезал по куску от каждого торта и швырнул их прямо в пламя. Огонь затрепетал, зашипел, поглотил наши творения. Я затаил дыхание, ожидая вердикта.

Вверх взметнулись два языка пламени, внезапно переменившие свой цвет. Один начал переливаться всеми цветами радуги, другой загорелся ровным темно-багровым светом. Они сплелись в причудливом танце, не уступая друг другу.

— Изначальный говорит, что вы оба проявили в этих творениях свою суть, — перевел Веритиус. — Вы не поддались давлению соперника и остались верны себе. Королю нужна и твердость, и умение видеть красоту. Потому исход испытания — ничья.

Ничья. Я почувствовал странное облегчение, смешанное с досадой. Но мои чувства — так, легкое колебание по сравнению с волной разочарования, которая исходила от Игнисии.

Кажется, мысленно она уже праздновала победу. Во всяком случае, в этом испытании. На ее изящном лице на мгновение вспыхнула ярость. Однако Игнисия почти в то же мгновение взяла себя в руки. Пылающий гнев сменила бесстрастная маска, словно высеченная из обсидиана.

Мне вдруг подумалось: а так ли хорошо я знаю свою жену? Как часто за триста лет ей приходилось гасить свой огонь, заглушать свою вспыльчивость и страсть, чтобы соответствовать образу “истинной драконьей леди”? Тому, что ожидали от нее наши родители и весь многоуважаемый совет? Как часто ей приходилось сдерживать свой характер в угоду традициям и правилам приличий?

Вот оно, истинное бремя королей. Мы всегда носим маски. Не можем позволить себе быть теми, кто мы есть. Мы должны быть теми, какими нас хотят видеть. И, кажется, мы оба в этом проклятом искусстве преуспели настолько, что забыли, кто мы такие на самом деле.

— Может, отведаете торты сами, чтобы труды не пропали даром? — предложил Веритиус, нарушая воцарившееся молчание.

Мы опустились на черные вулканические камни, и Игнисия наколдовала из обсидиана тарелки, вилки и ножи. Я отрезал для нее кусок своего “форта”. Супруга взяла его с таким видом, будто это была не сладость, а орудие пытки. Отломила кусок, отправила в рот... и ее глаза округлились от удивления.

— А неплохо, — с одобрением сказала она. — Текстура плотная, но бархатная и тающая, а шоколад вкуснейший!

С аппетитом расправившись с частью “форта”, Игнисия к моему величайшему удовольствию, посмотрела на свое порхающее сахарное облако и с вызовом заявила:

— У меня еще осталось место.

Отрезала кусок собственного творения и принялась за него с тем же азартом. Закрыв глаза, смаковала каждый кусочек. На ее лице расцветала улыбка, которую я не видел десятилетиями. Моя жена и впрямь та еще сладкоежка!

Пусть ко мне подобное и не относилось, я не отказал себе в удовольствии попробовать ее торт. И начал я с бабочки, пропитанной сонной пыльцой. Положил ее на язык, и она с легким шипением растворилась.

Супруга не лукавила: приятные воспоминания и впрямь пришли. И в них была сама Игнисия — совсем юная девушка, которую я привел во дворец и назвал своей невестой. А после подарил ей не только кольцо, но и корону.

Но в том отрезке памяти она была беззаботна и… дика. Танцевала в лунном свете, не заботясь о том, как выглядит и что подумают о ней другие. Ох… Я и забыл, что когда-то она была такой. Что мы оба такими были.

Мое сердце сжалось. Не думая, я коснулся верхушки ее торта и, протянув руку, ткнул перемазанным в креме пальцем Игнисии в нос. Она смешно скосила глаза, глядя на пятно.

Повисла тишина. Я замер, ожидая взрыва.

— Аурелион! — возмутилась она.

Уставилась на меня, и по ее лицу пробежала тень. Но это была не ярость. Что-то другое, хрупкое и беззащитное. Мы смотрели друг на друга, и в этом взгляде отразились триста лет совместной жизни, ссор, молчания, обид... А еще — диковинного, дикого танца Игнисии и того самого пирога с грушей и карамелью.

Я смотрел на нее — с кремом на носу, с растрепанными от ветра рыжими волосами, с глазами, полными темного огня. И с пронзительной ясностью, от которой заныло сердце, понял: я не могу ее потерять.

Не знаю, что в моем взгляде прочитал Веритиус, изваянием застывший чуть поодаль. Кажется, все.

— Жаль, что вы приняли решение развестись, — негромко, но веско сказал он. — Теперь его не отменишь. Слово Изначального Дракона нерушимо. Кто бы ни победил в испытаниях, супругами вам быть уже не суждено.