Развод в 45 (не) приговор

Глава 6

– Где папа? – Мирослав поднимает голову от тарелки, в глазах — ожидание и надежда. Он оглядывается, ждет, что Максим вот-вот войдет в кухню, снимая пиджак и привычно чмокая меня в висок или в щеку. Словно ничего не изменилось, словно наша жизнь все еще целая, не разбитая вдребезги.

Но Максима нет. И, похоже, сегодня не будет.

– У него важные переговоры, – говорю, стараясь, чтобы голос звучал ровно, как будто это правда. Как будто я сама в это верю. – Он останется в городе. Переговоры затянутся, ему слишком долго ехать до дома…

Слова падают в тишину, как камни в воду. Я почти слышу как они опускаются на дно моей души.

Мирослав продолжает смотреть на дверь, а потом медленно опускает взгляд в тарелку, ковыряя вилкой еду.

– Конечно, важные, – тихо, но ядовито шепчет Василиса.

Она сидит напротив, и каждое ее движение, каждое слово будто острие ножа, вонзается в меня.

Телефон, лежащий у нее рядом на столе, снова вибрирует. Василиса бросает на экран раздраженный взгляд, хватает трубку:

– Да! – рявкает так, что даже близнецы чуть не подпрыгивают на месте.

Слушает несколько секунд говорящего и сразу же перебивает его:

– Хватит! Я уже все сказала, номер мой забудь! У нас нет ничего общего!

Жмет на отбой трясущимися пальцами, резко сбрасывает звонок. Секунда – и блокирует номер.

– Опять Тим? – осторожно спрашиваю.

– Он думает, что может со мной говорить, – сухо отвечает она, не глядя на меня. Голос дрожит то ли от ярости, то ли от расстройства. – Я его номер заблочила, так он не унимается, звонит с других! И не надоест же! – Фыркает дочка

Смотрю на нее и думаю: как сильно она изменилась за последние дни. Стала жестче, резче, будто отбросила всю наивность и больше никому не верит. В ее глазах — усталость, обида, злость. Столько боли в этом взрослом, почти ледяном взгляде. У меня сердце сжимается от боли за нее.

А еще хочется ей напомнить, что зря она говорит, что ничего общего у них нет. У нее ребенок будет.

– Вась… – начинаю, но она резко поворачивается ко мне, ее глаза сверкают.

– Мам, не надо. Хватит мне читать лекции про то, как нужно выслушать человека. Ты ведь сама кого-то выслушала? – Ее голос режет, будто острым лезвием.

Ничего не понимающие близнецы переглядываются и усмехаются.

– Папа, наверное, тоже кого-то «выслушивает», – кидает Паша с ехидной ухмылкой.

– Ага, нашел компанию поинтереснее! Сколько можно практиковать эти семейные ужины, как будто нам по пять лет, – добавляет Ваня и громко чавкает, вызывающе глядя на меня. – Вот батя уже сбежал. Можно и мы будем в своей комнате ужинать?

Удары по сердцу. Один за другим. Словами, взглядами. Я едва удерживаюсь.

– Хватит! – Вилка падает на тарелку, издавая громкий, резкий звук. Он звучит, как выстрел. Все замолкают, замерев. Внутри меня все сжимается, как будто сердце зажали в стальные тиски. И не ослабляют давление, – Если у вас нет желания ужинать вместе, вы свободны. Делайте, что хотите! – на последних словах голос срывается на высокие ноты.

Еще минута, и меня истерика накроет по-настоящему. Наблюдаю, как старшие сыновья подхватывают свои тарелки и, пользуясь случаем, устремляются быстрей из кухни в свою комнату.

Мирослав же вздрагивает, его маленькое личико искажается от испуга, и я сразу чувствую, как ломаюсь. Сама. Перед ним.

– Я хотел, чтобы папа пришел… – Он почти шепчет, и от этого становится только больнее. – Мне нравятся семейные ужины

Мой маленький мальчик, который еще верит, что семья – это целый мир, где все друг друга любят, где все стабильно. Он еще верит. А я… Я не знаю, как разрушить эту веру, как объяснить, что папа сегодня не пришел, потому что, возможно, уже и не хочет. А может быть, уже и никогда не придет.

А я сама не знаю хочу ли я его возвращения в дом и как мне жить дальше.

– Папа скоро вернется, Мир, – отвечаю, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. Вру. И мне тошно от этого. – Ложись спать, папа придет, когда ты уснешь.

Василиса шумно отодвигает стул и встает.

– Я не хочу этого спектакля. Когда он вернется, пусть объясняет, где был.

И она уходит тоже, оставляя после себя только звенящую тишину. Я слышу, как через минуту закрывается ее дверь.

Бедная моя девочка. Она приехала домой залечивать свои раны. А тут у нас такое творится, что раны ее только еще больше бередит. И у меня сил нет жалеть ее. Я будто в лед сама превратилась, заледенела изнутри.

Иначе бы я просто взорвалась и разлетелась на осколки. А так – душу сковал мороз, и я пока еще цела внешне. В то время как внутри все парализовано.

Тишина накрывает, давит, будто на грудь положили камень. Я остаюсь одна с Мирославом. Смотрю на него, на его сжатые губы, на растерянный взгляд. Я понимаю, что я должна обнять его, прижать к себе и убедить, что все у нас хорошо в семье. Но я не могу. Все на что я сейчас способна – это повторять отточенные до автоматизма фразы:

– Мирка, быстрей доедай и иди чистить зубы. Пора спать уже. Как завтра в садик встанешь?

Сын бросает на меня недоуменный взгляд, но слушается и склоняется над тарелкой. Старательно запихивает в себя еду. У меня же кусок в горло не лезет. Я даже дышу и то с трудом. Гортань спазмом свело, не отпускает.

Повторяю про себя словно мантру. Я не имею права расклеиваться. Я должна держаться.

Мир осторожно двигается ближе, кладет свою маленькую ладошку на мою руку.

– Мам, ты не плачь, ладно?

Охх, я и не заметила, что из глаз льются слезы…

Мой мальчик сейчас такой серьёзный. Такой взрослый. А я... Я так устала быть сильной, но я должна!

– Все хорошо, малыш. Все будет хорошо, – шепчу, но даже сама не верю этим словам.

Потому что не будет.

Макс впервые не пришел домой. Впервые остался там, где считает нужным. Наверняка со своей… той, вчерашней

Я не выгнала его. Я дала время себе: подумать, принять решение не в горячке. Но, похоже, муж воспринял это как согласие? Как карт-бланш на свободу делать то, что ему вздумается, наплевав на семью, на меня и детей.