Развод в 45 (не) приговор

Глава 11

Через минут пятнадцать Василиса присылает сообщение, чтобы я ее не ждала, и ехала домой одна.

Я вроде бы и рада за нее. Внушая себе, что, может быть, они поговорят с Тимом и выяснят все для себя. Вместе решат, как им теперь быть. Но, с другой стороны, я не представляю, как можно простить измену. Как потом жить с этим человеком, кто предал тебя, снова доверять ему. Как смотреть в глаза? Как такое можно простить?!

В голове словно вихрь закручивается из противоречивых мыслей и чувств. Кажется, что я в какой-то западне, из которой нет выхода.

Нет правильных решений. Любое решение только ухудшает и без того сложную ситуацию.

Я так накручиваю себя, что к вечеру у меня начинает невыносимо болеть голова.

Я еле сижу на месте, и не отправляюсь в постель, ожидая старших детей домой.

Вася возвращается поздно, в глазах читается растерянность, губы плотно сжаты. На вопросы отвечает отрывисто или вовсе не отвечала, только крутит в руках телефон, как будто надеется, что он вот-вот снова зазвонит или, напротив, сам заблокирует все звонки, которые она не хочет слышать.

Я пытаюсь выудить хоть что-то – что за разговор у них состоялся, что он хочет от нее, не причинил ли он ей новой боли? Но она только раздраженно отмахивается:

– Мам, я устала, все так сложно. Давай потом. Мне нужно время самой разобраться. Прости.

А потом и вовсе уходит в свою комнату и захлопывает дверь. И хоть я иду за ней по лестнице, но останавливаюсь на полпути и прислушиваюсь. Не поднимаюсь вверх и не спускаюсь вниз. Сначала в комнате царит тишина, словно дочка зашла, закрыла за собой дверь и теперь не знает, что дальше делать, сил больше ни на что нет.

Но вскоре слышу, как она начинает расхаживать туда-сюда, как открывает шкаф, передвигает вещи. Порядок что ли взялась наводить? И вдруг – глухой всхлип. Потом еще один. Плачет.

А у меня сердце разрывается. Милая моя сильная девочка, которая пытается меня поддержать, хотя сама приехала за поддержкой. Через ступеньку быстро поднимаюсь вверх до ее комнаты.

И замираю у двери, заношу уже руку. Хочу постучать, но, скрепя сердце, решаю, что не стоит мне сейчас входить.

Зайду – и все равно Вася только отмахнется или скажет, что она в порядке, ей нужно время, чтобы прийти в себя. Зачем ей мои вопросы или слова утешения.

Я и сама в такой же ситуации, как она. Правда, кажется, что у нее вся жизнь впереди. Подумаешь, нашелся предатель! Так еще будут сотни возможностей встретить достойного мужчину. А вот у меня…

Спускаюсь вниз на кухню, присаживаюсь на стул, обняв себя руками. C горечью думаю, что теперь мне доступны только такие объятья – когда я могу обхватить сама себя.

Я даже не знаю, сколько времени провожу в этой позе. Сидя на стуле и то слегка раскачиваясь, то замирая словно тень.

Близнецы снова не пришли вовремя. Я проверяю телефон, на котором нет ни одного сообщения, хотя я уже устала напоминать себе, что это нормально. Им девятнадцать, они считают себя взрослыми, независимыми. И это ниже их достоинства сообщать родителям о том, где они сейчас и во сколько придут

Но это не мешает мне волноваться. С горькой усмешкой поправляю течение своих мыслей. Близнецы не родителям не сообщают, а мне! Их папаше, похоже, наплевать, где его сыновья.

Его и самого нет дома.

Когда наконец хлопает дверь, я вижу двух парней с растрепанными волосами и одинаково дерзкими взглядами.

– Где были? – Голос у меня спокойный, но внутри все сжимается в предчувствие их ответов.

– В универе, – ухмыляется Ваня. – мам, сколько можно?

– Ну да. Восемь или девять часов назад пары закончились, – я скрещиваю руки на груди.

– Мам, ты как ФСБ, – недовольно морщится Паша, стягивая куртку. – Мы просто прогулялись.

– И снова без звонка? – вздыхаю.

Не знаю, как мне донести до них, что один звонок мне не сделает из них “маменькиных сынков”

– Мы не обязаны отчитываться, – Ваня пожимает плечами. – У нас своя жизнь. За отцом лучше следи!

Бросает он вскользь. И словно острой стрелой попадает в самое сердце.

Больно слышать.

Я столько лет вкладывала в них душу, пыталась дать им всё лучшее. А теперь они смотрят на меня так, будто я – случайный человек, случайная соседка, не более. Показывают мне свою независимость.

Вот если бы Макс был дома, они вряд ли бы себе такое позволяли. А теперь прикрываются тем, что его тоже дома нет. Наверняка поняли это по отсутствующей на парковке машине мужа.

Сзади выглядывает Мирка, его кудри взъерошены, глаза испуганные.

– Мам, все хорошо? – спрашивает сонным голосом. Похоже, мы его разбудили.

Я прикрываю глаза. Вот он мой малыш. Единственный, кто сейчас не пытается отгородиться.

– Все хорошо, солнышко.

Но Мирка мне не верит. Он поочередно смотрит на меня, на Ваню, на Пашу, на закрытую дверь Васиной комнаты, и я вижу, как в нем рождается детская, беспомощная тревога.

– Давайте не будем ругаться, – жалобно говорит он. – Давайте все помиримся?

Ваня фыркает:

– Ерунду не неси! Спать лучше иди. Тут взрослые люди разговаривают!

Смотрю, как в огромных глазах сына закипают обидные слезы. Ваня стал таким грубиняном. Как я это пропустила, – сама не понимаю. Он же не был таким раньше.

– Но... но мы же семья! – повторяет младший.

Но братья отворачиваются. Толкают друг друга локтями. Утыкаются в свои телефоны, не обращают внимания ни на меня, ни на младшего брата.

– Иди спать, малыш! – пытаюсь говорить ласково, но голос меня подводит. Дрожит.

Я б и сама с удовольствием разрыдалась. Когда моя семья успела превратиться в это, может быть это уже давно произошло, но я только сейчас стала замечать – я не знаю.

В спальню я иду поздно, когда дом уже затихает.

И, конечно, стоило мне только забраться в кровать и закрыть глаза, как слышу, что во дворе раздвигаются ворота. Максим приехал.

Глупо, но я не могу сдержаться и не высказать ему то, что близнецы отбились от рук, что мог бы приструнить их.