Развод в 45. Не самое страшное в жизни

2

Максим резко поворачивается к ней. Его лицо каменеет, голос звучит низко и жёстко:
– Хватит.

– Но, Макс… – она тянется к нему, но он отстраняется.

– Я сказал: хватит! – его голос звучит по-настоящему грубо. – Сейчас, тебе лучше уйти.

Василиса смотрит на него с недоверием, губы дрожат от возмущения.

– Ты серьёзно? Ты меня прогоняешь?

– Да. – Его взгляд твёрдый, словно не терпит возражений. – Уходи. Это только между мной и Лидой. Не хочу чтобы мой ребенок пострадал.

Между ними повисает тяжёлая пауза. Василиса будто не верит своим ушам. Она медленно подхватывает сумочку, но перед тем как выйти, бросает мне в лицо колючий взгляд, полный злости и уязвлённой гордости.

– Ладно. Решай, – довольно шипит она и хлопает дверью.

В квартире остаётся тишина, только моё сбивчивое дыхание и звук крови в ушах. Максим поворачивается ко мне. Его лицо серое, усталое, глаза бегают, как будто он ищет слова, которые смогут затушить мою боль.

– Лида… – Максим устало проводит рукой по волосам. – Ты должна понять. Всё изменилось, когда ты заболела.

Я сжимаю пальцы, ногти впиваются в ладонь.

– Всё изменилось для всех нас. Но это не повод предавать.

Он смотрит на меня, и вдруг в его глазах появляется раздражение, злость.

– Ты думаешь, мне было легко? Ты стала другой. Ты перестала быть женщиной. Ты была только врачом, пациентом, кем угодно, но не женой.

– Не женой? – у меня пересыхает во рту.

Он делает шаг ближе, голос становится жёстким, колючим:

– Посмотри на себя, – он опускает взгляд на мою грудь. – Это же… – морщит нос, словно ему противно смотреть на это. – Я понимаю, что ты не виновата и это была необходимость. Но я мужчина и мне хочется.

Его слова летят в меня, словно камни. Каждый – прямо в сердце. Я прижимаю руку к платью, туда, где пустота, где шрам. Сколько ночей я сама плакала от этого, но надеялась, что для него я всё ещё красива. Что я всё ещё жена.

– Значит, всё свелось к этому, – шепчу я. – К куску плоти, к груди.

– Это не только в этом, – он пытается оправдаться, но слова звучат ещё хуже. – Я мужчина, Лида. Мне нужно было тепло, страсть. А ты… ты сама закрылась.

Я смеюсь – коротко, с надломом.

– Страсть? Ты нашёл её в моей сестре? В двадцатипятилетней девочке, которая живёт на мамины деньги и не знает, чего хочет от жизни? Это твоя «женщина»?

Максим отводит взгляд, но молчит. Его молчание говорит громче любых слов.

И я понимаю: всё кончено.

– Я ждал пока ты поправишься. Не хотел бросать больную жену. Но видишь, как все получилось. Василиса беременна и у меня просто нет другого выхода. Я больше не могу ждать, пока твоя болезнь уйдет.

Я смотрю на него, и во мне нарастает холодная решимость.

– Убирайся, Максим, – произношу тихо, но твёрдо. – Вон из моего дома.

Он усмехается, и в этой усмешке нет ни капли вины, только усталость и цинизм.

– Из твоего дома? – он медленно качает головой. – Лида, не забывай, эта квартира оформлена на меня. И, между прочим, у меня скоро родится ребёнок. Здесь хорошие школы, садик рядом, больница через дорогу. Нам с Васей и малышом нужна эта квартира. А ты…

– Что – я? – мои слова дрожат, но голос остаётся холодным.

– Ты справишься, – он пожимает плечами, будто речь идёт о чём-то незначительном. – Ты сильная, ты врач, заработаешь на другое жильё. Тебе проще начать заново, чем нам.

Я чувствую, как по телу разливается ледяной гнев. Только что он обвинил меня в том, что я «не женщина», а теперь ещё и выставляет из собственного дома.

– Значит, вот так? – я делаю шаг к нему, и мои слова звучат резко, как хлыст. – Двадцать лет брака – и ты оставляешь меня на обочине жизни. Я боролась за нас, за тебя, а теперь должна уступить место твоей любовнице и её ребёнку?

– Она не просто любовница. Это же Василиса твоя сестра, – он смотрит прямо, не отводя глаз.

Он произносит это так, словно для меня это должно стать каким-то утешением. Словно это смягчающее обстоятельство.

Я горько улыбаюсь. Мне становится противно смотреть на самого близкого человека в моей жизни. Максим был для меня всем. Я ведь даже подумать не могла, что он будет мне изменять. Даже на секунду не задумывалась, верила каждому слову.

И в этот момент я понимаю: он может забрать стены, мебель, даже воспоминания. Но он больше не сможет забрать меня.

Максим тяжело вздыхает и вдруг смотрит прямо, без жалости:

– Лида, тебе уже сорок пять. После всего этого… после рака, химии… ты сама понимаешь, дети у тебя вряд ли когда-нибудь будут.

Эти слова бьют сильнее любого удара.

– Ты серьёзно?.. – выдыхаю я, едва находя в себе силы говорить. – Значит, для тебя всё измеряется только этим? Грудью и ребёнком?

Он пожимает плечами, как будто объясняет очевидное:
– Я не бессмертный. Я тоже хочу семью. Продолжение. С Васей у меня будет сын или дочь. А у тебя… – он замолкает и делает паузу, будто добивает, – у тебя теперь только работа.

Я закрываю глаза на секунду, чувствуя, как всё во мне ломается. Но когда снова смотрю на него, голос мой звучит ровно, почти ледяно:

– Ты прав, Максим. У меня есть работа. И у меня есть я. А вот у тебя теперь есть только твоя ложь и моя сестра. Посмотрим, хватит ли тебе этого, когда романтика закончится.

Я подхожу к двери, открываю её настежь и говорю жёстко:

– Вон. Пока я ещё не сорвалась и не сделала что-то, о чём пожалею.

Он стоит, колеблется, потом усмехается и проходит мимо.

– Ты сама уйдёшь, Лида, – бросает он на ходу. – Эта квартира нужна мне и моему ребёнку.

Он выходит и я хлопаю дверь.

Дверь захлопнулась, и квартира наполнилась глухой тишиной – я стою, и в голове путаются кадры.
Вспоминаю, как мы с Максимом выбирали это место: он говорил о школах и гостиной, я подбирала шторы и расставляла книги на полки. Каждая вещь здесь – отпечаток наших планов, а теперь они кажутся чужими. Мы были счастливы – поездки, ночные разговоры, его смех – эти тёплые кадры сейчас режут особенно сильно, потому что их не вернуть.