Развод в 45. Не самое страшное в жизни

3

Десять месяцев спустя

В столовой шумно: звенят подносы, кто-то смеётся у раздаточной. Мы с Лерой сидим у окна, обсуждаем дежурство. Она всегда умела поддержать разговор, и с ней у меня нет ощущения пустоты.

Но стоит появиться Гусеву, как Лера меняется. Она выпрямляется, будто струна, грудь вперёд, улыбка – на всё лицо. Машет ему рукой, словно старому другу: – Станислав Сергеевич, здравствуйте!

Тот кивает со своей фирменной улыбкой, от которой у половины женщин в клинике кружится голова. Лера смотрит ему вслед, почти мечтательно прикусив губу:

– Ну разве не красавчик? Высокий, спортивный… ах, Лид, таких сейчас днём с огнём не сыщешь.

– Можешь спрятать свою грудь, – усмехаюсь, делая глоток кофе. – Он видел и побольше, и поменьше, чем у тебя. Его грудью точно не удивишь.

– Зато моя – настоящая, – отвечает Лера, чуть надменно, - но тут же прикусывает язык и извиняющее улыбается.

– А ты думаешь, к нему приходят сразу с силиконовой? – я закатываю глаза и не подаю вида, что меня задели ее слова. – Вообще меня бесит, как все крутятся вокруг этого нового хирурга. Все женщины нашей клиники готовы целовать ему ноги: только увидят – и сразу начинают красоваться. – И вообще может хватит уже! Мы тут работаем, а не шуры-муры крутим. Тебя Ирина Михайловна порвёт, ты ведь знаешь политику нашей клиники.

– Конечно, – усмехается Лера и кивает куда-то в сторону. Я поворачиваюсь и вижу, как Ирина Михайловна кокетливо хихикает рядом с Гусевым. – Она за ним два года бегала по разным клиникам, что только не предлагала, – добавляет Лера. – Явно не только из-за золотых рук. Наверное, глаз положила, вот и решила переманить в нашу клинику – к себе поближе.

– Вообще он хороший специалист. К нему очередь на год вперёд.

– Ну тебя как-то смогли вписать в плотный график, – Лера игриво улыбается. – Кстати, как у него? Ручки тёплые?

Я устало качаю головой. Как же меня достаёт это всеобщее поклонение Гусеву.

– Ну что вы в нём все нашли?

– Ну как что? – Лера подпирает подбородок рукой и влюблённо смотрит вперёд. – Такие руки, голубые глаза, а какая улыбка… – она мечтательно вздыхает. – Не мужчина, а мечта. Да ещё и очень обеспеченная мечта! Вот он только тебе не нравится!

Я машинально прослеживаю её взгляд. Гусев стоит у раздаточной, высокий, спортивный, в тёмных джинсах и белом свитере, которые подчёркивают его плечи и лёгкость движений. Тёмные волосы чуть небрежно зачёсаны назад, а глаза – ярко-голубые, светятся озорством. Улыбка у него такая, что кажется: она предназначена каждой женщине сразу. В его жестах – уверенность и чуть нагловатая непринуждённость, будто мир давно лежит у его ног. Он бросает пару слов повару за стойкой, и та краснеет, словно девочка.

Я отворачиваюсь. У меня от этого всеобщего обожания внутри только холоднее.

– В мужчине внешность не главное.

– А что главное?

– Не знаю, – я отворачиваюсь к окну. Я уже не собираюсь устраивать личную жизнь. Мне и без мужчины неплохо живется, только нервы себе мотать.

– О ком это вы тут? – раздаётся за спиной знакомый баритон.

Мы одновременно оборачиваемся. Гусев стоит с подносом, в голубых глазах – насмешка.

– Уж не обо мне ли речь?

Лера едва не роняет ложку и, сияя, отвечает:

– А о ком же ещё? Вы же знаете, что половина женщин в клинике по вам вздыхает.

– Половина? – он усмехается и садится рядом со мной, слишком близко. – Скромно. Я думал, все.

Лера смеётся, а я закатываю глаза и делаю глоток кофе. Поднимаюсь, собирая поднос, словно это может дать мне опору.

– Лид, ты куда? – Лера удивлённо смотрит на меня.

– Работать, – коротко отвечаю и делаю шаг в сторону выхода. В этой столовой уже нечем дышать, слишком много восторгов и чужих улыбок.

– Лидия Сергеевна, – раздаётся голос Гусева за спиной. Я замираю: этот бархатный тембр он, похоже, отрабатывает специально для публики. – Напоминаю, у вас сегодня запись у меня в пять.

Я медленно поворачиваюсь. Его голубые глаза блестят, в них – тень иронии, будто он заранее уверен, что я опять стану дерзить.

– Помню, – говорю сухо. – Но подобные вещи, Станислав Сергеевич, обсуждают в кабинете, а не в столовой.

Я разворачиваюсь и ухожу, чувствуя, как будто весь зал смотрит мне в спину.

Я стучу и вхожу в кабинет в назначенное время, ровно в пять.
На табличке – «Гусев С.С., пластический хирург».

Гусев уже ждёт: папка с записями на столе, на лице – деловая собранность.

– Проходите, Лидия Сергеевна, – он кивает на кресло, его голос без слащавой нотки, которая так раздражает меня. – Сначала поговорим, потом осмотр.

Я сажусь, стараясь выглядеть спокойно, но внутри все ходит ходуном.

– Ваши анализы в норме, показатели хорошие, – он переворачивает страницы в карте. – Это даёт возможность рассматривать реконструкцию. Есть несколько методов, но выбор зависит от состояния тканей. Поэтому осмотр необходим.

Я киваю. Всё звучит сухо, профессионально, как и должно быть. У меня даже появляется уважение к Гусеву. Теперь мне понятно почему к нему очередь на год вперед.

– Раздевайтесь до пояса, – спокойно произносит он, вставая и надевая перчатки.

Я снимаю блузку и сажусь на кушетку. В его движениях нет ни суеты, ни лишних жестов: пальпация осторожная, уверенная.

– Рубцы ровные, послеоперационный шов чистый, кожа эластичная, – комментирует он вслух, хотя я и сама все это знаю. – В вашем случае возможна реконструкция с имплантом. Второй вариант – собственные ткани, но это дольше и тяжелее. – Я слушаю, стараясь сосредоточиться на словах, а не на том, что каждый его касающийся жест обнажает прошлое, которое я пытаюсь забыть. – У вас хорошие исходные данные, – он отходит, снимает перчатки и возвращается к столу. – Шансы на успешную операцию высокие. Решение за вами.

Я быстро надеваю блузку, возвращаюсь в кресло.

– Спасибо, – мой голос звучит чуть тише, чем хотелось бы. Во всем теле есть легкая дрожь.