Развод в 45. Не самое страшное в жизни

5

День операции

Утро тянется вязко, я просыпаюсь задолго до будильника и лежу в темноте, слушая собственное тревожное дыхание. Медленно собираюсь, каждая мелочь словно ритуал, а в зеркале на меня смотрит строгая заведующая с глазами испуганной женщины. В клинике пахнет антисептиком и кофе, коллеги кивают и улыбаются, но я ясно чувствую их любопытные взгляды.

У кабинета предоперационной подготовки меня встречает Гусев. Его голос спокоен, движения чёткие и уверенные, и именно это немного успокаивает. Но в его взгляде я ловлю что-то ещё – то ли искреннее сочувствие, то ли интерес, который он сам старается спрятать за маской профессионала.

– Готовы? – спрашивает он.

– А у меня есть выбор? – усмехаюсь я, пряча дрожь.
Он на секунду задерживает взгляд, и его голубые глаза становятся серьёзными:

– Есть. Но вы сделали его уже давно.

Я киваю. Подписываю бумаги. Когда захлопываю ручку, кажется, что вместе с ней ставлю точку в старой жизни.

Операционная залита ярким светом, вокруг слаженно двигается команда, инструменты поблёскивают стерильным блеском. Анестезия мягко уносит меня в темноту, последним я вижу добрый и уверенный взгляд Гусева. Он словно обещает, что все будет хорошо.

…Я просыпаюсь в палате, тяжёлой, наполненной запахом лекарств. Тело словно налито свинцом, грудь тянет ровной ноющей болью, но эта боль – не разрушает, а подтверждает: всё произошло.

– Ну что ж, Лидия Александровна, – слышу знакомый голос.

Поворачиваю голову и вижу Гусева. Он сидит в кресле у окна, склонившись над картой, но замечает, что я открыла глаза, и сразу поднимается. В его движениях нет ни тени той легкости, что он обычно демонстрирует в коридоре – только собранность и сосредоточенность.

– Всё прошло идеально, – говорит он тихо, подходя ближе. – Импланты встали ровно, форма получилась естественная. Теперь главное – не торопиться.

Я пытаюсь что-то сказать, но голос хрипнет. Он молча подаёт стакан воды и поддерживает меня за плечо, пока я делаю глоток. Его ладонь тёплая и уверенная, и почему-то именно это ощущение даёт мне больше спокойствия, чем все его слова.

– Вы справитесь, – добавляет он после паузы, глядя прямо в глаза. – Остальное теперь – дело времени.

Я закрываю глаза, позволяя себе впервые за долгое время расслабится. Я сколько работала, всегда хотела быть сильной и не показывать внутренние шрамы, хотела чтобы меня видели как серьезного профессионала, даже во время химии пыталась работать, а теперь… Я словно достигла какой-то цели.

Даже с закрытыми глазами, чувствую его взгляд – слишком пристальный для сухого врачебного контроля.

– Вам нужно отдыхать, – произносит он уже мягче, почти шёпотом.

Я открываю глаза и встречаюсь с его голубыми глазами. Он смотрит серьёзно, но где-то глубоко в этом взгляде есть нечто большее – искра, которую он отчаянно прячет за маской профессионала. Что-то изменилось? Или я впервые посмотрела на Гусева по-другому? Я невольно задерживаю дыхание, а потом резко отворачиваюсь, будто отрезая эту связь. Глупости все это!

– Я понимаю, – отвечаю холоднее, чем хотела.

На мгновение в его лице мелькает что-то похожее на разочарование, но он тут же берёт себя в руки: привычная лёгкая усмешка возвращается на место.

– Хорошо, – он кладёт карту на тумбочку. – Я зайду позже.

И уже на пороге, задержавшись на секунду, добавляет:

– Не вздумайте упрямиться, Лидия Александровна. Теперь вам придётся довериться мне.

Он выходит, и дверь тихо закрывается. А я лежу, ощущая, как вместе с болью в груди во мне поселилось новое чувство – тревожное и настойчивое, будто предвестие того, что всё только начинается.

Вечером палата наполняется тишиной. За окном редкие машины скользят по мокрому асфальту, и их свет полосами ложится на стены. Я лежу неподвижно, слушаю ровный писк аппарата и свой собственный сбивчивый ритм дыхания.

Мысли упорно возвращаются к Гусеву. К его спокойному голосу, к тому, как уверенно он держал мою руку перед операцией, и к этому странному взгляду, от которого у меня пересохло в горле. Я злюсь на себя – зачем думать о нём? О человеке, который довёл меня до бешенства своим ультиматумом. Но вместе со злостью поднимается и другое чувство: будто впервые за долгое время кто-то не жалел меня, а видел настоящую.

Я отворачиваюсь к окну, сжимаю пальцы на простыне и пытаюсь заснуть. Но его слова всё ещё звучат у меня в голове: «Теперь вам придётся довериться мне».

Я просыпаюсь и сразу замечаю Гусева – он стоит у окна, что-то листает на планшете. Уверенный, спокойный, будто это его палата, а не моя.

– Доброе утро. Как самочувствие? – он поворачивается, и его голубые глаза цепко останавливаются на мне.
– Терпимо, – отвечаю я сухо и сразу добавляю: – Сегодня я хочу домой.

– Рано, – спокойно качает он головой. – Нужно ещё понаблюдать.

Я сжимаю губы, внутри закипает злость.

– Послушайте, Станислав Сергеевич, я сама врач и прекрасно знаю, что на третьи сутки после такой операции пациента выписывают. У меня нет осложнений, показатели в норме. Так что ваше «рано» звучит лишним.

Он чуть усмехается, но в голосе ни намёка на уступчивость:

– Вы знаете протоколы. А я знаю практику. Пациенты вроде вас всегда спешат обратно в привычный ритм, а потом возвращаются – уже с проблемами. Я не хочу вас видеть среди них.

Я всматриваюсь в его лицо – спокойное, уверенное, даже слишком. Эта холодная профессиональная маска раздражает сильнее, чем если бы он на его лице вновь заиграла слащавая улыбка.

– То есть вы думаете, я не справлюсь? Что я хуже ваших других пациенток?

Он подходит ближе, и от его взгляда мне хочется отвернуться, но я выдерживаю.

– Думаю, вы слишком торопитесь доказать всем, что сильнее, чем есть на самом деле, – произносит он мягко. – А ваше тело требует времени, Лидия Александровна.

Эти слова бьют в самое больное. Я резко отворачиваюсь к стене, чувствуя, как горят щеки, а в носу начинает щипать.