Развод в 45. Не самое страшное в жизни

6

Сердце сжимается – она не звонила с того самого дня, как я подала на развод. Тогда она встала на сторону Василисы, моей младшей сестры, и с тех пор между нами зияла пропасть. И вот теперь этот звонок.

Я сбрасываю вызов, экран тускнеет, и я пытаюсь сделать вид, что ничего не случилось. Но телефон снова оживает – настойчивый, требовательный. Я не отвечаю. Каждый новый звонок будто молот по вискам.

«Десять месяцев прошло… Василиса должна уже родить. Она носила этого ребёнка, пока я подписывала бумаги о разводе». В груди всё сжимается, дыхание становится тяжёлым. Перед глазами встаёт картина: младшая сестра счастлива, её обнимает мой бывший муж, его ладонь бережно лежит на её животе. А мама рядом, улыбается, поддерживает их, будто другого мира для неё не существует.

А я? Я одна. С пустыми руками, с ноющим телом, с пустотой, от которой невозможно убежать.
Телефон продолжает вибрировать, но я только сжимаю его в ладони сильнее: «Нет. Не возьму. Не хочу слышать их голоса. Не хочу снова быть лишней. Мне противно, что они могут быть счастливы, после того что сделали со мной».

Телефон, наконец, умолкает. Я бросаю его рядом на диван, сжимаю виски пальцами, будто могу выдавить из головы эти навязчивые картинки – Василиса, живот, руки моего бывшего. Но тишина длится недолго: новый звонок. Экран светится – Гусев.

Я выдыхаю резко, злость поднимается с новой силой. После матери у меня нет ни малейшего желания слушать ещё чьи-то наставления. Но я знаю его – не отвяжется, будет звонить, пока не возьму.

– Да, –отрезаю я, даже не здороваясь.

– Лидия Александровна, как вы себя чувствуете? – спокойный, упрямо-спокойный голос.

– Великолепно, – огрызаюсь. – Горы сворачиваю.

– Это значит, что вы дома и отдыхаете, – делает вывод он, будто я школьница под надзором.

Я закатываю глаза, стискиваю зубы. Хотела бы просто сбросить, но понимаю – тогда он поедет сюда.

– Со мной всё в порядке, – произношу ледяным тоном. – Можете не волноваться.

На том конце тишина, и это тянется так долго, что я почти бросаю трубку. Но потом он отвечает спокойно, так, что злость во мне только сильнее вспыхивает:

Телефон в моей руке дрожит от злости; швырнуть его об стену – легче, чем слушать.

– Хорошо. Но я всё равно заеду вечером, – произносит он спокойно, как будто уже решил за меня.

– Зачем? –вырывается у меня. – Я отдыхаю. Я ещё даже с кровати еще не вставала.

Бьюсь глазами по комнате, осматриваюсь: платье не снято, сумка свалена в угол, волосы слиплись –вся я в бессмысленном беспорядке. Правда в том, что я не дошла даже до ванной, не то что до кровати. Но не хочу, чтобы он это знал.

Дыхание садится, и я решаю – врат дальше.

– Я планирую весь день провести в кровати. Вставать только ради доставки. Все указания я четко помню и контролирую свое тело как врач! – говорю я ровно. – И сейчас я планирую продолжить свой сон. Если придёте, вы можете меня только потревожить, разбудить, из-за вас мне придется вставать с кровати.

Пауза на линии – и в ней я ловлю его сомнение, потом привычную сдержанную уверенность:

– Хорошо. Не буду мешать. Позвоню позже.

Он сбрасывает – и во мне взрывается злость: да неужели он весь день собирается мне названивать

Отдохнуть нормально не дают. Все же нахожу в себе силы, подняться и переодеться в просторную, белую хлопчатобумажную ночнушку, приобрела ее специально чтобы ходить в ней после операции и ложусь в кровать и пытаюсь уснуть.

Вновь звонок – мама; ещё один – мама снова; последний раз я терплю и нажимаю кнопку «без звука». Телефон гаснет, тишина. Вот теперь я отдохну нормально!

Лежу, закрыв глаза, пытаюсь притянуть сон, но мысли зигзагообразно скачут: Василиса, мама, Гусев, их спокойные жизни. Ничего не помогает.

Встаю, наполненная злостью! Столько времени ни кому от меня ни чего не нужно было, даже не вспоминали обо мне, какого хрена сейчас все как сцепи сорвались! Иду на кухню, открываю холодильник: пусто, только старая коробка молока с вздувшейся крышкой и резким запахом.
Квартира моя – не дом, а остановка: приходит ночь – я здесь, приходит день – ухожу. Редко бываю, и потому в ней так мало жизни.

Сажусь за стол, смотрю на тёмную поверхность, и внутри тихо скребёт одиночество – не жалость, не требование, а просто пустота, которую я научилась терпеть.

День медленно приходит в норму. Я заказываю еду – простую, но пока даже она не лезет, желудок протестует. Едва проглотив пару кусочков, оставляю тарелку и, наконец, поддаюсь усталости.

Стараюсь забыться в кровати, укрывшись под одеялом, но мысли всё ещё ковыряют старые воспоминания, вытаскивают моменты предательства, пустых обещаний, боли и одиночества.
Постепенно веки становятся тяжелыми, дыхание выравнивается, а мир вокруг растворяется, пока я, наконец, погружаюсь в сон, пустой и странно успокаивающий, тело берет свое, ему нужно время и отдых.

Настойчивый звонок в дверь, прерывает мой сон, бьёт по нервах сильнее, чем боль в груди, заставляя сердце сжиматься от раздражения. Я с усилием встаю, тело протестует, грудь тянет, ноги ватные, а в голове гудит злость: кто осмелился вторгнуться в мой вечер?

Проверяю телефон, время около восьми, сотня пропущенных и я вспоминаю про Гусева. Его смена как раз закончилась. В голове звучат его слова – «заеду вечером» – и внутренне взрываюсь. Я ведь просила, предупреждала, что он меня разбудит и потревожит.

Дверной звонок не замолкает ни на секунду. Он ведь знает в каком я состоянии, зачем так трезвонить?

Я психую окончательно – сейчас открою эту чёртову дверь и выскажу всё, что думаю. Хватит тихонько терпеть, хватит играть в вежливые сцены: он должен подумать прежде, чем делать. Голос уже готов, зубы сжаты; в голове одно: «Как ты смеешь приходить без спроса? Как смеешь решать за меня?»

Открываю дверь, готовясь к привычному спокойному голосу, к привычной заботе, к которому я так не хотела привязываться.