Развод в 45. Первая причина — это ты

Глава 3

Пошла, а затем почти побежала. Сначала медленно, потом быстрее.

Полноценно бежать, увы, я не могла: каблуки предательски дрожали, тонкие шпильки цеплялись за каждую трещину в асфальте, а платье — это чёртово узкое платье, в котором ещё час назад я чувствовала себя самой красивой среди мамочек — сжимало ноги, будто удерживало меня в капкане. Но я всё равно старалась двигаться быстро, желая только одного — оказаться как можно дальше от того места, мой мужа прямо сейчас тщетно пытается застегнуть ширинку.

Надо срочно выбираться отсюда. Куда угодно, только подальше от этой машины, от этого воздуха, пропитанного сладковатым ароматом чужих духов и жаркими объятиями любовников. Я чувствовала, как под каблуками хрустит гравий, как праздничное платье, выбранное для «самого счастливого дня» — цепляется за коленки, мешая шагать быстрее. Но всё равно шла вперёд.

Голова гудела. Шаг, ещё шаг. Бессмысленный, механический, как будто я — это не я, а пустая оболочка, которой дали команду «движение вперёд».

До моего слуха доносилась музыка из ресторана — приглушённая, как сквозь воду. Люди сейчас смеются, радуются, танцуют… Я тоже собиралась станцевать с мужем пару медленных танцев. Вспомнить молодость, так сказать. Но он, кажется, уже вспомнил её. Не со мной...

Моя дочь осталась где-то там. Взрослая, с сияющими глазами. С новыми мечтами, о которых я не знаю ровным счётом ничего. И пока я стояла на сцене, обнимала Милену и думала, что вот она — наша общая победа, мой муж в этот момент… В нашей машине. Там, где пару часов назад сидела вся наша семья.

К горлу подступил комок. Я схватилась за перила какого-то маленького магазинчика. Мне трудно дышать — в груди мало воздуха. Я хватаюсь за неё ладонью — как будто пытаюсь удержать раскалывающуюся грудную клетку.

Прохожая женщина бросает на меня встревоженный взгляд:

— Вам плохо?

— Нет, — ответила я, сама удивляясь тому, насколько сильно дрожит мой голос. — Всё хорошо.

Какое «хорошо»? Я не уверена, что это «хорошо» когда-нибудь в моей жизни снова будет. Сейчас кажется, что эта невыносимая боль никогда не уйдёт, что мне придётся с ней свыкнуться и каким-то образом научиться существовать.

— Юля! Юля, подожди! — вдруг голос мужа ударил мне в спину.

Я даже не оглянулась — не хочу сейчас даже видеть его.

— Позволь мне объяснить!

Объяснить? Я чуть было не расхохоталась — но смех застрял где-то в груди, сжался, превратился в болезненный ком. Что он может мне объяснить? Я это видела. Своими собственными глазами. А если он начнёт рассказывать мне сказки о том, что это было недоразумение, ошибка, импульс...

Лёгкая дрожь пробежала по ногам в тот момент, когда я представила, как муж будет лепить мне эти идиотские отмазки. Я не выдержу. Я просто сорвусь. Начну бить по его красивому, ещё недавно любимому и дорогому лицу изо всех сил. Вцеплюсь в него ногтями. Захочу сделать ему так же больно, как он сделал мне. Обрушиться на него бурлящим адом, который прямо сейчас раздирает меня изнутри.

Да, именно так — воспитанная, вежливая, «правильная» девочка, которая всегда улыбалась, всегда сглаживала углы, всегда держала себя в руках, набросилась бы на него, как раненый зверь. Била бы, пока руки не онемели.

Но я не имею права так сделать — меня так воспитали. «Хорошая девочка» должна оставаться таковой при любых обстоятельствах.

Меня учили: держи себя в руках, веди себя «правильно», будь спокойной, будь сдержанной, будь удобной. И я держала. Держала всегда.

Но сейчас…

Я слышала, как он приближается — его тяжёлый, сбившийся шаг. И это не вызывало ничего, кроме ледяного ужаса и выматывающей, обжигающей ярости.

— Юль!.. Юлечка!.. Пожалуйста! Где ты?

Я резко свернула в первую попавшуюся подворотню — узкую, тёмную, пахнущую сыростью и чем-то затхлым. Инстинкт толкнул туда, где можно спрятаться. Каблук соскользнул, я чуть не рухнула, но успела ухватиться за стену. И буквально вжалась в неё, как будто желая стать частью этой стены, раствориться в её кирпичной кладке.

В этот момент Алексей пробежал мимо. Я слышала, как он зовёт меня. Зовёт голосом человека, которому вдруг стало страшно.

— Юля! Юль… пожалуйста… Выслушай…

Я зажала рот ладонью, чтобы не выдать себя слишком громким дыханием. И когда шаги удалились — выдохнула. Глухо. Тяжело.

Мне не хотелось его видеть. Не хотелось слышать. Мне хотелось плакать, кричать от боли — в противном случая, она угрожала просто разорвать меня изнутри.

Если бы я сейчас вышла к нему… Я бы сорвала с себя эту проклятую маску интеллигентной, воспитанной девочки, и ударила бы его. Один раз. Другой. Третий. По губам, которые пять минут назад прижимались к чужому телу.

Но леди так не делают. Они не устраивают сцен. Не позволяют захватить себя эмоциям. Леди улыбаются, даже когда внутри всё рушится. Леди держат спину прямо, даже когда дрожат колени. Леди проживают боль внутри — красиво, тихо, чтобы никто не заметил.

Так меня учили. Так я привыкла жить. Сдерживать себя изо всех сил, сохранять лицо в любых обстоятельствах. Делать вид, что всё в порядке.

Но как же должна вести себя леди, когда она собственными глазами видит адюльтер? Когда семейная жизнь трескается, как фарфор? Когда мечты падают, как сгоревшие лепестки, под ноги? Когда мир рушится так стремительно, что под ногами не остаётся ни одного кирпичика от прежней жизни?

Наверное, вот так... Прятаться в тёмном закутке, сдерживать слёзы и грызть губы, чтобы не взвыть от боли.

Я вышла из темноты и побрела дальше — в противоположную сторону от той, куда пошёл мой муж. Мне нужно спрятаться. Нужно исчезнуть с людских глаз. Нужно дать себе передышку.