Развод в 45. Предатель будет наказан

Глава 26

Алина

Я выхожу из машины и сразу понимаю, что что-то не так. Не просто «не так», а совсем не так, как я себе представляла. Нет дома. Нет огоньков. Нет дорожки, выложенной камешками, как у тети Светы на даче. Нет даже нормальной дороги. Под ногами – жижа, темная, холодная, будто земля здесь растаяла и решила стать чем-то другим. Я делаю шаг – и нога уходит глубже, чем должна.

– Ой… – у меня вырывается само, тонко и глупо.

Грязь липнет к туфлям, тянется, как жвачка. Я вижу, как колготки внизу становятся серыми, потом коричневыми. Мне сразу хочется плакать, но я не плачу. Плакать – это когда совсем страшно, а сейчас просто… неприятно. Наверное.

– Свинья везде болото найдет, – говорит дядя.

Он говорит это спокойно, даже без злости, будто цитирует что-то известное. Мне от этого еще хуже. Если бы он кричал, я бы знала, что делать – молчать или извиняться. А так я не понимаю, шутка это или нет.

– Я… я не специально, – говорю я и смотрю на свои ноги. – Тут темно, я не видела.

– Надо было смотреть, – отвечает он и хлопает дверью машины. Звук получается глухой, будто мы не снаружи, а внутри чего-то большого и пустого.

Я оглядываюсь. Вокруг ничего. Лес, но не такой, как в книжках. Не красивый. Деревья стоят криво, близко друг к другу, как люди в очереди. Между ними темно. Запах сырой, тяжелый, как в подвале у бабушки, где хранятся банки с огурцами.

– А где дом? – спрашиваю я.

Я стараюсь говорить весело, потому что веселые вопросы не раздражают. Мама часто так делает: улыбается и спрашивает, даже если ей что-то не нравится.

– Дойдем, – коротко отвечает дядя.

Он идет вперед, не оглядываясь. Я понимаю, что он не собирается брать меня за руку. Я и не прошу. Я уже не маленькая. Я просто иду следом, стараюсь наступать туда же, куда он. Его ботинки оставляют глубокие следы, в них чуть легче ставить ноги.

– А далеко? – спрашиваю я через несколько шагов. – Я устала.

– Не ной.

Я замолкаю. Внутри что-то сжимается, как когда в школе вызывают к доске, а ты не уверен, правильно ли решил задачу.

Я думаю о пижамной вечеринке. О девочках. О том, как мы смеемся и едим чипсы, и кто-то обязательно рассыпает попкорн. Я держу эту картинку в голове, как фонарик. Если ее не отпускать, становится светлее.

– А девочки уже там? – снова спрашиваю я, потому что молчать совсем тяжело.

– Какие девочки? – он оборачивается резко.

Я останавливаюсь. Он смотрит на меня сверху вниз, и его лицо кажется совершенно чужим, не таким, как в машине. Там он был просто недовольный. А сейчас – какой-то другой.

– Ну… – я сглатываю. – Пижамная вечеринка. Вы же говорили…

Он молчит секунду. Две. Мне кажется, я сказала что-то не то. Потом он выдыхает и отводит взгляд.

– Будут, – говорит он. – Потом.

Это «потом» мне не нравится.

Мы идем дальше. Я уже не думаю о грязи. Мне все равно, что колготки испорчены. Я думаю о том, что если бы это был настоящий праздник, тут были бы фонари. Или хотя бы свет из окон. Даже если дом старый, в нем все равно есть люди. А люди всегда включают свет.

– А можно… – начинаю я и замолкаю.

– Что? – раздраженно бросает он.

– А можно я маме позвоню? – быстро говорю я, пока не передумала. – Скажу, что мы приехали.

Он останавливается. Медленно поворачивается. Его глаза щурятся, как у кота, которого потревожили.

– Зачем?

– Ну… – я пожимаю плечами. – Она волнуется. Она всегда волнуется.

– Не надо ей звонить, – говорит он. – Она занята.

– Откуда вы знаете? – спрашиваю я тихо.

Он делает шаг ко мне. Всего один. Но мне кажется, что между нами слишком мало места.

– Я знаю, – говорит он. – И хватит вопросов.

Мне хочется сказать, что я просто разговариваю, что я так всегда делаю, что это нормально – спрашивать. Но я не говорю. Я киваю. Киваю быстро, чтобы он отстал.

Мы снова идем. Я считаю шаги. До десяти. Потом снова до десяти. Это помогает не думать. Но мысли все равно пролезают, как вода в ботинки. Я думаю о папе. О том, как он смеется, когда я умничаю. Думаю о маме, которая говорит, что я чувствительная. Я думаю, если что-то пойдет не так, я буду вести себя хорошо. Хороших детей не обижают. Так всегда говорят взрослые.

Впереди наконец появляется что-то темное и большое. Не дом. Скорее, какой-то сарай или старое здание. Без окон. Или окна есть, но они как глаза у закрытой куклы.

– Пришли, – говорит дядя.

– А… а где остальные? – спрашиваю я.

Он не отвечает сразу. Достает из кармана ключи. Они звенят слишком громко. Я вздрагиваю и злюсь на себя за это. Нельзя показывать страх. Я же умная. Я должна все понять.

– Сейчас будут, – наконец говорит он и открывает дверь.

Оттуда тянет холодом. Я отступаю, не успев подумать.

– Я… – начинаю и замолкаю.

Я не знаю, что сказать. Любые слова кажутся неправильными. Я понимаю только одно –мне нужно быть очень внимательной. Смотреть. Слушать. Запоминать. Как в игре, где нельзя ошибаться, потому что второй попытки не будет.

Я поднимаю на него глаза и стараюсь улыбнуться. Немного. Совсем чуть-чуть.

– Мы будем смотреть мультики? – спрашиваю я.

Он долго сверлит меня взглядом. Потом усмехается.

– Посмотрим, – говорит он.

И от этого «посмотрим» мне становится по-настоящему страшно.