Развод в 45. Справлюсь сама

Глава 4

Горло свело от боли, перед глазами пелена вставала, а внутри клубилась ярость, которая не находила выхода.

Я схватила тарелку и с размаху швырнула ее содержимое в мусорное ведро. Куски запеченной индейки, пышный хлеб по бабушкиному рецепту. Всё полетело в черную дыру пластикового бачка.

В груди резко кольнуло. Бабушка бы не одобрила.

Я ясно представила ее морщинистое лицо, ее строгий взгляд:

“Еду не выбрасывают, Томочка, – говорила она. – Это грех. Это последний кусок для нищего. Это хлеб, который ты вымесила своими руками…”

Но я продолжала опустошать тарелки. Руки дрожали, но движения были резкими, почти яростными.

Всё вон! Это никому не нужно.

Мои заковыристые блюда никому не нужны. Никто не оценит.

Разве что… Тося. Вот она бы оценила. Наша овчарка, которая всегда виляла хвостом, выпрашивая еще кусочек.

Которая умерла три месяца назад, оставив в сердце незаживающую дыру. Взгляд сам потянулся к ее углу, который теперь пустовал.

Тосю принес маленьким щенком Борис, сказал, приблудилась у гаражей, он не смог ее бросить в мороз на улице. Помню, как она прижалась ко мне и дрожала, и этот маленький комочек потом вырос в огромную животину.

Три месяца. Всего три месяца, как ее нет.

Пятнадцать лет вместе она прожила с нами.

Я вдруг поняла, что плачу.

Вместе с этой собакой из жизни ушло что-то важное.

Телефон вдруг дрогнул на мраморной столешнице, нарушая гнетущую тишину.

Я протянула руку, медленно, будто каждое движение давалось мне через силу. Экран вспыхнул знакомым именем. Марина Жданова.

Губы сами собой растянулись в слабой, безжизненной, вымученной улыбке.

Хоть что-то хорошее в этом безрадостном дне…

Маринка. Моя Маринка, подруга дней моих суровых. Когда-то я, еще девчонкой, бегала с пирожками по рынку, а она колдовала с ножницами в низкопробной парикмахерской “Шанс”.

Теперь у нее своя парикмахерская в центре города, за спиной два развода, двое взрослых детей и даже маленькая внучка. А еще она крестная моих детей, как и я – ее. И единственный человек, который всегда чувствует, когда мне плохо.

– Как ты, Тома?! – задорно, как всегда, пропела она в трубку. – Жива? Чего не звонишь, не хвастаешься?

Пальцы дрожали так сильно, что я чуть не выронила телефон. Вцепилась в него ладонью, а другой оперлась на столешницу.

– Жива, – выдохнула я, и голос прозвучал хрипло. Будто я целую вечность не говорила ни слова. – Только хвастаться нечем.

– Они что... – растерялась Марина, ее голос потерял всю свою привычную бодрость.

– Ничего, Марин. – Я медленно сползла на стул. – Борис сказал... что это блажь. Ульяна не поняла, зачем я так рискую. А Максим... – Тут я до боли закусила губу. – Сын сказал, что я старая.

– Да они совсем охренели там, что ли?! – вспыхнула подруга. – Ты мне сейчас скажи, что это шутка такая! Тома! Ты слышишь?! Да как они вообще...

Резкая на язык, скорая на расправу – это про нее. Марина всегда говорила прямо и без обиняков. Вот и сейчас не стала миндальничать.

– Разве я старая, Марин?! – Пальцы сами собой впились в край стола. – Всё, что мне остается, ждать внуков?

Марина фыркнула в трубку.

– Да какие внуки? – Марина не сдержалась. – Я тебя сейчас прибью, Тома! Кто старая? Ты? Ты, которая выглядит лучше, чем в тридцать? Тем более ты похудела, фигурка что надо, недавно мы с тобой гардероб обновили. А прическу я какую тебе сделала, тебе так идет! На тебя все оглядываются, только ты не видишь, вся в Борюсике своем!

Я невольно кивнула, трогая рыжеватые пряди, которые и правда придавали мне живости. Мне казалось, и я правда похорошела, помолодела, гормоны помогли отсрочить ранний климакс, который нагрянул неожиданно, напоминая о том, что я уже не девочка.

– Да ты вообще огонь!

– Спасибо, конечно, Мариш… Но этот огонь во мне видишь только ты…

– Что, и даже дочка не поддержала?

Я промолчала, что само по себе было ответом.

– Ох, Ульянка... – продолжала кипятиться Марина. – Хоть и крестница мне, и люблю я ее, но могла бы и маму поддержать. Моя-то Ленка в девятнадцать родила – вот я и стала бабкой невольно. А тебе еще рано! Ты сама еще можешь родить, моя дорогая!

Марина отчитывала мою родню, а я провела дрожащей ладонью по щеке. Кожа горела. От стыда, что позволила им так со мной обращаться, от боли из-за того, что самые близкие люди отвернулись, от унижения, что мои мечты назвали блажью.

– Они... – проговорила я шепотом, – дали мне понять, что им удобно, когда я обслуживаю их интересы. А мечта о своем ресторане? – Горькая усмешка искривила губы. – Я просто не имею на нее права.

– Сволочи, – зло выдохнула Марина. – Ну а ты-то что? Промолчала? Или показала им Кузькину мать?

– А что я могла сказать? Я... я просто не ожидала... Растерялась я, Марин. Ведь всё всегда для них. Каждый божий день. А они... – В горле встал ком, заставивший меня судорожно глотать воздух. – Они любят меня удобной. Но не понимают, что я могу хотеть что-то для себя…

– И ты меня ничуть не удивила! – Марина не унималась, ее голос звенел. – Кто сейчас кого ценит, а? Ты лямку одна тянешь, гладишь, лечишь, уроки проверяешь. Всё на тебе! Привыкли, что чисто, что вкусно, что всегда порядок!

– Но это и мой дом… – пыталась я возразить. – Я же просто заботилась обо всем, как и всегда…

– Но никто не ценит твоих усилий, Том! А ты поселилась на кухне! Что, у твоего Борьки денег на домработницу нет? Почему ты одна всё тянешь?

– Он не терпит чужих в доме, ты же знаешь... Никому не доверяет, – проговорила я устало, констатируя факт, который она и так знала.

– Пф! Пусть тогда бы Борюсик сам попробовал этот дворец отдраить! Пусть бы сам в магаз ездил, счета оплачивал, за Максимом бегал, чтобы он уроки делал! А ты у них что, обслуга бесплатная?! Они же у тебя и тарелку сами намыть не могут! Да это же позорище, Том! Настоящее позорище!