Развод в 45. Справлюсь сама

Глава 15

– Ульяна… – позвала я дочь осипшим голосом.

Она замерла. Взгляд метнулся ко мне, но задержался лишь на секунду.

– Мама, как ты? – спросила она спокойно, слишком ровно. Как медсестра, случайно зашедшая ко мне в палату, а не родная дочь.

Сердце кольнуло. Но я понимала: это не равнодушие, а броня. Ей проще спрятаться за холодной заботой, чем выдать боль.

И я не могла требовать от нее иного.

Главное, что она здесь. И это уже хороший знак.

– Мам?

Она подняла глаза, и я застыла, ужасаясь от ее вида. Бледная, тени под глазами, скорбные складки у носа. А глаза… пустые-пустые. Она даже выглядела старше.

Сердце сжалось от того, как плохо моей девочке. И мне нестерпимо захотелось прижать ее к себе, погладить волосы, шепнуть слова утешения.

Руки сами потянулись к ней, но пальцы лишь судорожно сжали край простыни.

Ведь я знала – она не позволит.

– Я…

Как я? Рука ныла – тупо, назойливо. Стоило шевельнуться, и эта тянущая тяжесть отдавала в плечо и шею. Голова всё еще плыла, в висках гудело, будто под кожей протянулись провода. Но сильнее всего давило сердце. Я вырастила ее, а теперь она ведет себя как чужая. Будто я пустое место.

– Пить хочу…

– Сейчас…

Она молча взяла бутылку, с тихим плеском налила в кружку, наклонилась ко мне. Я попыталась подняться сама, но резкая вспышка боли перебила дыхание, в глазах потемнело. Губы скривились, я тяжело задышала. Даже кружку воды не могу поднять без помощи…

Я не привыкла быть такой… Всегда была сильная. Всегда бегала вокруг всех, заботилась. А теперь дочь заботилась обо мне – и каждый мой жест беспомощности напоминал ей, как отец ломал мне кости. Вот что жгло сильнее боли.

– Аккуратно, – тихо сказала она и подсунула ладонь мне под лопатки. И я поняла вдруг, что она пытается сохранить дистанцию, чтобы у нас даже взгляды не пересекались.

Она была рядом вроде, но вместе с тем так далеко. Как еж, свернулась в колючий клубок.

– Давай, мама, – Ульяна приподняла мою голову, поднеся ко рту кружку с прохладной водой.

Я сделала несколько мелких глотков, чувствуя, как жидкость обжигающе-холодной струйкой стекает в пустой желудок. Сжала зубы. Тошнота подкатила к горлу, но отступила.

Когда напилась, Ульяна поставила кружку на тумбу, помогла мне сесть удобнее. Я оперлась на подушки, неуклюже ловя равновесие левой рукой. Без правой руки тело потеряло баланс. Казалось чужим. Не моим будто.

Придется привыкать…

Дальше дочь помогла мне подняться и добраться до туалета, благо санузел находился в самой палате. Терпеть уже не было мочи. Я не испытывала стыда, нет, да и Ульяна не показывала неприязни.

Скорее, всё это напомнило мне те дни, когда я сама выхаживала ее после операции на колене. Тогда она не могла встать без посторонней помощи, а я держала ее под руки, носила еду, поддерживала словом, старалась вытянуть из отчаяния. Ведь та травма закрыла ей путь в большой спорт.

Мы пережили это вместе.

И сейчас она помогала. Но тогда ее травма сблизила нас. Моя же, наоборот, отдалила.

– Я тебе еды принесла, – сказала Ульяна, открывая холодильник. Достала три контейнера: в одном я увидела запеченное мясо, в другом – греческий салат с сыром фета, в третьем – картофельное пюре. И отдельно, в бумажном пакете, круглый бородинский хлеб, еще хрустящий. Тот самый, из пекарни, куда я всегда ходила.

– Ты сама всё приготовила? – спросила я, глядя, как она ставит контейнеры на стол.

– Ну да, – Ульяна пожала плечами, но немного покраснела. – В больнице, даже в этой, кормят отвратительно.

– Спасибо, – проговорила я, растроганная этой заботой.

Она кивнула, отвернулась, чтобы положить еду на тарелку. Делая вид, что это всё ерунда. Но на самом деле это была не просто еда. Это был хрупкий мостик через ту пропасть, что зияла между нами.

Пока Уля уходила разогреть еду, я оглядела палату. Светло-зеленые стены, зашторенное окно, раковина. Всё чисто, стерильно, без лишних вещей. Хорошая палата, одиночная. Я должна бы чувствовать себя здесь спокойно. Но спокойствия и в помине не было.

Каждый скрип двери заставлял вздрагивать. Каждый шаг в коридоре – задерживать дыхание. Я не могла расслабиться в ожидании прихода Бориса. Эта палата была не убежищем, а скорее, тюремной камерой. В больнице, где мой муж подкупил весь медперсонал.

Но хуже всего были мысли о детях. Ульяна сейчас рядом, а Максим? Мысль о нем сверлила мозг дрелью. Кто его успокоит? Кто объяснит? Он же видел... видел, как отец...

Я сжала кулаки. Нет, здесь нельзя оставаться. Даже если врачи будут против. Даже если придется сбежать.

Мне нужно к сыну.

Когда Ульяна вернулась, я сразу спросила:

– Как Макс? С ним всё в порядке?

Она поставила на тумбочку тарелку с мясом и салатом, пододвинула ко мне.

– Всё нормально, – бросила она. – Не переживай. Я бабушке позвонила, сказала, чтобы она приехала за ним присмотреть. Хотя за кем там смотреть? Он здоровый лось, сам разберется, не маленький. Ешь, мама, – сказала ровно, садясь на стул рядом.

Я взяла вилку, неловко перехватила ее левой рукой. Пальцы дрожали. Положила в рот кусочек мяса.

Волнение мешало наслаждаться вкусом пищи.

– Бабушка? И что ты ей сказала?

Ульяна посмотрела на меня с упреком. Без слов было ясно: она не дура, знает, как беречь бабушкино больное сердце.

– Конечно же, неправду. Я знаю, что бабушку нельзя волновать. Просто сказала, что ты в больнице, что упала…

– Упала… – я медленно кивнула, понимая, что эта ложь становится официальной версией. Горький привкус растекался во рту. – А отец? Ты виделась с ним?

Мы обе знали, о чем я на самом деле спрашиваю.

Если бы она пошла к нему, то встретила бы ее.

Ульяна резко втянула в себя воздух. В глазах полыхнула злость.

– Нет. И не собираюсь, – голос ее зазвенел. – После всего… я не могу.