Развод в 45. Танец на стекле

Глава 5

Я потянулась к телефону. Пальцы дрожали.
На автомате — набрала номер Макса.
Разница во времени — шесть часов. У него полдень. Пора ланча.

Ответь, пожалуйста. Ответь...

Гудок. Второй. Третий.

— Да, мам, привет.
Голос. Родной. Спокойный. Чужой.

— Макс... Зайчик, ты можешь говорить?

Пауза.
— Эм... Ну, минуту. У нас сейчас перерыв, я на улице.

Я закрыла глаза.
Уже легче. Уже не одна.

— Как у тебя дела? Всё хорошо?

— Да нормально. Много всего. Вчера презентовали проект, профессор доволен. А у тебя как? Всё в порядке?

Вопрос брошен вскользь. Как дежурная фраза.
Но я всё равно ухватилась за него, как за спасательный круг.

— У нас… тут… — я запнулась. — С отцом… кое-что случилось.

Он замолчал.
И я почувствовала, как в эту паузу врастает холод.

— Что случилось? — наконец спросил. Голос всё такой же — уравновешенный, взрослый, почти равнодушный.

Я сжала трубку крепче.
— Он… Он ушёл. К другой женщине.
— А.
— Она... была моей ученицей. Мы с ней вместе работали.

— Понятно. — Никакого удивления. Ни одного вздоха.

— Макс… — голос предательски дрогнул. — Мне просто... нужно было кому-то сказать. Услышать тебя.

Опять пауза. На фоне — гул улицы, звон фарфора, чей-то смех. Его мир — целый, живой. Мой — в руинах.

— Мам, слушай… я понимаю, что тебе тяжело, правда. Но, может, ты с Лерой поговоришь? Я сейчас… немного перегружен, если честно. Завтра презентация ещё одна, и я…

— У тебя нет пяти минут на мать?

Молчание. Неловкое, будто я сделала что-то неприличное.

— Мам… — тихо сказал он. — Я просто не хочу это всё в себя впускать. Мне здесь надо держать голову холодной. Прости, но я правда не могу сейчас быть вовлечённым.

Не могу быть вовлечённым.
Вот оно.
Мой сын — взрослый. Отдалённый.
Не мальчик, который прятался под мой плащ от грозы.
А мужчина с чёткими границами.

— Понимаю, — сказала я, и голос стал плоским. — Прости, что помешала.

— Мам, не обижайся, ладно?

— Всё хорошо, Макс. Работай.

— Ладно. Держись. Я напишу, хорошо?

— Конечно, — сказала я. Но он уже отключился.

Я медленно опустила телефон на стол.

Вот и всё.
Даже он — мой старший, надёжный, светлый мальчик — уже не мой.
Своя жизнь. Свои приоритеты.
А я — просто фон. Источник тревожных новостей.

И теперь — даже его голос не греет.
Даже он — звучит, как через стекло.

Я лежала на диване, закутавшись в плед, и смотрела в потолок.
Слёзы закончились. Осталась пустота. Такая, будто внутри меня выключили свет и звук.
Только сердце тихо стучало — упрямо, как ребёнок, который ещё надеется.

И вдруг — запах.
Неясный, едва уловимый.
Печёные яблоки с корицей.
Странно. Я же не пекла их уже… лет десять?

В памяти вспыхнула картина.
— Мама, мама, горячо! — визжала Лерка, маленькая, с двумя косичками, когда я доставала из духовки яблоки. На носу — мука, на подбородке — капля варенья.

— Ну так кто ж пальцем в духовку лезет? — смеялась я и дула на пальчики. — Потерпи минутку.

Рядом — Макс. Серьёзный, будто ему не пять, а пятьдесят. В толстовке с динозавром и с книгой под мышкой.
— Мама, а папа сказал, что вечером мы едем в парк. Можно взять санки?

— Конечно, можно, — сказала я и поцеловала его в лоб.

Иван в это время возился с термосом на кухне. Он тогда мог смеяться. И иногда делал вид, что поёт, когда мыл посуду. Громко, фальшиво — и дети хохотали, потому что это был наш семейный ритуал.
— Если посуда не вымыта — песня не закончена! — кричал он, размахивая губкой, как микрофоном.

Мы смеялись. Все вместе.

Это была зима. Тот редкий вечер, когда всё совпало: у меня не было репетиции, у Ивана — командировки, дети были не больны и не капризничали. Мы тогда вышли во двор и катались с горки на картонках.
Иван держал Леру, я — Макса. И оба кричали громче детей.

Мы вернулись домой красные, мокрые, с сосульками в шарфах.
Потом пили какао и смотрели «Муми-троллей».
А Лера заснула прямо у меня на коленях, в обнимку с мягкой игрушкой, которую ей папа выиграл в автомате.

Тот вечер ничем не выделялся. Он был обычным.
Но сейчас — в этой мёртвой тишине квартиры — он вспыхнул, как драгоценность, утонувшая в пыли.

Я зажмурилась.
Боль пришла волной.
Не просто по Ивану. По нам. По тому, что было.
По себе — той, прежней.
Молодой. Весёлой. Уставшей, но живой.

И впервые я поняла:
Мы все изменились.
Давно.
Просто я держалась за ту картинку из прошлого, как за фотографию, забывая, что снимки не дышат.