Развод в 45. Танец на стекле

Глава 6

Кафе было небольшим и почти пустым. Мы всегда встречались здесь — втроём, как когда-то в общаге, с сушёными бананами и «Юпи» на троих.

Теперь — латте, десерт без сахара, и жизни, которые оторвались друг от друга, но всё равно находят дорогу назад.

— Ну рассказывай, — первая заговорила Таня, снимая перчатки. — Я только вчера от сестры вернулась, у неё там трое ветрянкой, я чуть с ума не сошла. А тут ты в три часа ночи пишешь: "Девочки, срочно надо встретиться. Всё рухнуло." Я думала, ты кого-то убила.

Лиза подняла бровь:
— Я надеялась, что так и есть. Особенно если это Иван.

Я попыталась улыбнуться, но получилось плохо.
Слишком всё ещё болело.

— Он ушёл, — сказала я просто.
— Как?! К кому?! — хором.

— К Але. Она беременна от него.

Лиза откинулась спинку стула, будто её ударило током.

— Сука. Простите, но я иначе не могу. Ты с ней носилась, как с золушкой на балу! А он?! Он вообще… Господи, как вы столько лет вместе прожили?

— Наташа, ты уверена?.. — осторожно спросила Таня. — Может, она наврала? Ну мало ли, молодая, глупая, хочет внимания…

Я устало покачала головой:

— Я видела его. Услышала. Он сам сказал. Без оправданий. Без попыток объясниться. Просто ушёл.

— Тварь, — снова выдохнула Лиза. — Размазня с замашками патриарха.

— Наташа, но… — начала Таня, глядя мне в глаза. — А если он… вернётся? Ну остынет, одумается? Может, ты ему скажешь, что готова… хотя бы выслушать?

— Выслушать?! — вскипела Лиза. — Он изменил ей с девочкой, которая была почти как член семьи! Он тебя унизил, Наташа! Ты ещё хочешь быть «мудрой женщиной», которая всё простит ради стабильности?

— Я не про это, — тихо возразила Таня. — Просто… есть дети. Столько лет вместе. Брак — это не только любовь. Это труд, прощение, кризисы…

— Бред, — отрезала Лиза. — Знаешь, Таня, ты всегда думала, что если потерпеть — всё наладится. Но бывают вещи, которые терпеть нельзя. Измена — одна из них.

Я молчала. Потому что в каждой из них была доля правды.
И потому что у меня не было сил ни спорить, ни соглашаться.

— А как Лера? — спросила Таня вдруг, мягко. — Она что говорит?

Я опустила глаза.

— Она… злится. Не на него. На меня. Говорит, что я всегда любила студию больше, чем её. Что я уделяла Али больше внимания, чем ей. А я ведь… я же думала, что делаю всё правильно.

— Она просто растеряна, — тихо сказала Таня. — У неё тоже рушится семья. И, может, она сама не понимает, на кого злится. Просто ищет виноватого.

— Но обвинять мать в том, что она слишком много работала, — фыркнула Лиза, — это, прости, каприз избалованной девочки. У тебя была не жизнь, а выживание. И она это знает. Просто удобно сейчас пнуть, пока ты лежишь.

Я закрыла лицо руками.

— Я не знаю, как быть. Мне страшно. Один день — и всё как будто испарилось. Дом, семья, дочь, даже студия кажется теперь чужой…

Таня придвинулась ближе:

— Наташа, ты всё ещё здесь. У тебя есть руки, ноги, голова. У тебя есть мы. И дети. И твоя студия. Да, ты ранена. Но ты не сломалась. Мы с тобой. Мы подхватим.

— А мы ещё и отомстим, — сухо добавила Лиза. — Ивана выжжем каленым железом из твоей жизни. Если ты, конечно, дашь нам карт-бланш.

Я невольно улыбнулась сквозь слёзы.

— Я просто хочу снова дышать. Понимаете?

— Научим, — сказала Таня. — Сначала по чуть-чуть. По вдоху. Вместе.

Лиза кивнула:

— А потом мы научим тебя смеяться. А потом — смотреть на него сверху вниз. Как на проваленное па.

Я вошла в студию как в церковь. В нашей раздевалке пахло чуть влажным деревом, кофе и лавандой — мы развешивали саше в шкафчиках, чтобы не пахло потом. Всё было тихо, будто затаилось перед вечерними занятиями.

Пока я поднималась на второй этаж, пальцы сами пробежались по перилам. Их мы с Ваней когда-то покрывали лаком вручную, ругались и смеялись, под музыку из старого радиоприёмника. Я тогда ещё носила джинсы с пятнами краски и говорила ему: "Представляешь, здесь через пару лет будут девочки, в пуантах и с пучками, такие, как я когда-то". Он целовал меня в висок и шутил: "Главное, чтобы ты не превратилась в училку с палкой". А я и правда не стала. Я осталась мечтой, только немного изменила форму.

На стенах — дипломы, кубки, афиши. И сотни фотографий. Даша и Аня на конкурсе в Петербурге. Маша, моя первая выпускница, когда прыгнула выше всех на гран батман. Вон Лера — семилетняя, вся в рюшах и со слипшимися от слёз ресницами, но с медалью. Тогда она впервые получила первое место и сказала мне: "Мама, я всё равно не такая гибкая, как ты в молодости, но я старалась". Я плакала в туалете после концерта — от гордости и от вины, что не всегда замечала, как она растёт.

В холле сидела Ира, наш администратор. Вечно с аккуратным пучком и голосом авиадиспетчера. Она встала, как только меня увидела.

— Наталья Сергеевна… Нам надо поговорить.
У неё был тот голос. Голос «у нас проблема».

— Что случилось?

— Сегодня пришли из налоговой. С проверкой. Кто-то подал жалобу. Анонимную.

Сначала я не поняла. Просто стояла, прижав к груди папку с распечатками расписания, и тупо смотрела на неё.

— Что значит — жалобу? На кого?

— На нас. На студию. Якобы у нас работают преподаватели без оформления, и часть оплаты проходит мимо кассы. Проверят документы. У них постановление.

Я медленно присела на стул у стенда с афишами. Он был слабо качающимся, я почти слышала, как где-то сзади звенит воздушный мобиль из ленточек, который мы с детьми делали на Новый год. Звенел, как колокол на похоронах.

— Кто? — прошептала я. — Кто мог это сделать?

Ира пожала плечами. Она не скажет. Но я знала.

Аля. Кто ещё знал все суммы, все расписания, все договора? Кто знал, кто где оформлен, кто временный, кто нет?

Мне стало дурно. На секунду закружилась голова, как перед падением. Я оперлась на стену, на фотографию выпускного концерта. На ней мы с девочками в белых пачках, и я посередине — улыбаюсь, как будто жизнь сложилась.