Развод в 45. Танец на стекле

Глава 10

— Наталья Сергеевна…Я знаю, что не имею права вам писать. Но я больше не могу молчать. Мне нужно, чтобы вы знали… знали правду. Или хотя бы мою правду. Между мной и Иваном всё началось не по моей инициативе. Он был настойчив. Очень. Я пыталась отстраниться, уходила раньше, не поднимала глаз, но он всё время находил повод остаться. Говорил, что в вас давно нет жизни, что вы живёте только студией и детьми. Что с вами он — как в музее, где нельзя дышать. Я, как дура, поверила. Он казался взрослым, надёжным… таким, каким мне всегда хотелось видеть мужчину. И когда всё случилось — я не сразу поняла, как в это втянулась. А потом было уже поздно. Он говорил, что уйдёт от вас. Что всё надо подождать — «чуть-чуть, пока не закончится сезон». Я ждала. Боялась. И всё равно продолжала. Но… потом я поняла: он врал. Он никуда не собирался. И теперь, когда я беременна, он будто исчез. Просто перестал быть тем, кем был. А может, никогда и не был. Простите. Правда. Я знаю, вы никогда не поверите. Но я вас уважала. Вы — единственная, кто был ко мне добр искренне. Наверное, я просто хотела хоть раз быть кому-то нужной.

Пауза. Слышно, как Аля всхлипывает, потом вновь собирается с голосом.

— Но поверьте: он предавал вас не впервые. Я просто оказалась самой глупой. Берегите себя, Наталья Сергеевна. И… простите, если сможете.

Я стою в полумраке. Свет оставила только над зеркалами, остальное — тени. В колонках по-прежнему играет тихая музыка с последнего занятия — плие под Шопена.

Телефон в руке дрожит. Я уже прослушала это сообщение три раза. И снова — ставлю на повтор. Снова голос Али. Такой… чистый, ровный, чуть дрожащий. Почти без пауз. Почти без чувств.

— «…Я вас уважала. Вы — единственная, кто был ко мне добр искренне…»

Я вскидываю голову.
— Ах ты сука, — выдыхаю почти шёпотом.

Именно так, без истерики. Слишком тихо, чтобы закричать. Слишком вымотана, чтобы рыдать.

Слова лезут в голову, одно за другим. «Он давил». «Он обещал». «Вы, Наталья Сергеевна, были слишком холодной». Всё настолько удобно, будто написано адвокатом. Нет, хуже — хорошим драматургом.

Я же помню, как всё было. Помню, как ты сама просилась остаться допоздна. Как ты «забыла» куртку, телефон, документы. Как Иван смотрел, отводя глаза. А я — как последняя дура — радовалась, что у меня наконец есть помощница, почти семья.

Пальцы стискивают телефон так, что костяшки белеют. Я не верю ни слову. Ни одной фальшивой ноте в её тщательно поставленном голосе.

— Значит, я виновата, да? Я слишком много работала. Слишком мало целовала. Слишком холодная. Чёрт бы вас всех побрал.

Голос в голове говорит — не думай сейчас. Тебе надо домой. Надо отдохнуть. Надо быть сильной ради Леры, ради студии.

Я стою, опершись ладонями о край стола, гляжу в зеркало на своё отражение в шкафу. Глаза красные, губы сжаты в тонкую линию, щека поцарапана ногтем — не заметила, как в сердцах задела лицо, когда пыталась смахнуть слёзы.

Из динамиков тихо доигрывает Шопен, и в этой музыке есть что-то издевательское. Как будто весь мир играет со мной партию, в которой я давно проиграла, только никто не удосужился сообщить.

Снова беру телефон. Смотрю на голосовое. Пальцы дрожат, но не от слабости — от злости. На неё. На него. На себя.

Хочется стереть. Забыть. Переложить всё это в сон, глупый, затянувшийся кошмар. Но я жму «переслать».
В контактный список. На имя: Иван.

Сообщение уходит.

Секунда. Другая. Третья.

И тут, будто в ответ, экран вспыхивает. Новое сообщение от него. Одно слово:

«Поговорим?»

Поговорим?
Вот так просто? После всего?

Я сжимаю телефон в руке. Сердце стучит в висках. Он думает, что достаточно просто написать одно слово? Думает, я заплачу, позову домой, прижмусь к его плечу, потому что испугалась остаться одна?

Я вскидываю голову, будто он сейчас действительно стоит передо мной.
— Да пошёл ты, Ваня, — шепчу сквозь зубы.

Горло жжёт. Но слёз больше нет.

Хватит слушать оправдания. Хватит заглядывать в чужие глаза и искать там правду.
Он изменял мне под моим же потолком.
Она врала мне, называя меня мамой.
А теперь оба играют в «ты всё не так поняла».

И пусть. Теперь я ничего понимать не хочу.

Я беру мокрую салфетку, вытираю лицо — остатки туши, пота, злости.
Выкидываю в урну.
Нахожу свою заколку. Собираю волосы.

В зеркале — уже не разбитая женщина. А уставшая, но живая. Та, которая больше никому не позволит с собой так поступать.

Я выключаю свет и выхожу из кабинета, не оборачиваясь. За спиной — студия, которая ещё жива.
А впереди — новая я.

Я вернулась домой под вечер. Сердце билось ровно, как метроном: раз, два — дыши. Я знала, чего не буду делать. Не буду отвечать Ивану. Не буду проверять электронную почту студии. Сегодня — я должна поговорить с Лерой.

Из-за двери её комнаты доносилась музыка. Я постучала.

— Что? — короткий, сухой голос.