Развод в 45. Ты заигрался, милый

Глава 8

Илья

Пристально смотрю на жену. Отмечаю дрожащий подбородок, влажные от слез ресницы. Она не понимает, почему я изменил?

Серьезно?

Не понимает?

А я считал женщин более умными.

Да, изменил! Потому что задохнулся от ее любви и заботы. В этом уютном и стерильном доме мне стало не хватать воздуха. Света любит меня так, как будто я драгоценность или раненый воин. Она все время заботится и поддерживает.

Но это не те эмоции, которые будут распалять желание.

Мне просто стало тошно от всей этой тепличной нежности.

— Понятно. — Я смотрю на отпечаток помады на воротничке и усмехаюсь про себя.

Вот же Вишенка… Вот же чертовка. Знает, как держать меня в тонусе.

А если я предъявлю ей эту неосторожность, то она хлопнет черными пушистыми ресницами и скажет, что не виноватая, что случайно так получилось.

— Понятно? Это все, что ты можешь сказать? — Голос жены дрожит, и сейчас в нем слышится не только обида, но и возмущение.

— Что ты хочешь от меня услышать?

— Почему? — ее голос срывается. — Чего тебе не хватило?

Чего мне не хватило?

Надо бы пощадить ее чувства, но я не она. Я не стану никого щадить. А ее тем более, раз сама спрашивает.

— С тобой я перестал себя чувствовать мужиком.

Отставляю в сторону минералку. Тянусь к шкафчику, беру две кружки, наливаю в них домашний напиток. Один протягиваю жене.

— Будешь?

Света мотает головой. В ее глазах непередаваемая гамма чувств от осуждения до брезгливости.

Они сметаю последнюю преграду. Я отпиваю. Напиток обжигает рот, теплом растекается в груди.

— Я устал, Света. От предсказуемости, от того, какая ты «правильная». И от того, что ты всегда рядом. Стоит мне только свистнуть, ты мчишься на зов.

Большими глотками я опустошаю кружку. Наливаю еще и безрадостно усмехаюсь.

— А я хотел быть охотником. Хотел ощущать азарт, игру, риск. Хотел смотреть в глаза женщине и не знать, чем все закончится. Наконец, хотел ту, которая не знает меня наизусть.

Жена бледной мраморной статуей застыла посреди кухни. Я подхожу поближе, меня укутывают легкие нотки ее духов. Я кривлюсь, не сдерживая себя.

— Чтобы каждое прикосновение… как первое. Чтобы интересно было, понимаешь? А с тобой... я стал скучен даже самому себе.

С шумом вдыхаю ее запах.

— Вот эти духи… Ты сколько лет ими пользуешься?

— Полгода, это последняя коллекция парфюмера… — жена замолкает на полуслове.

Ее лицо красноречивее всяких слов. Даже если бы сейчас я дал ей оплеуху, оно бы не выглядело так жалко.

В глубине души я понимаю ее. Не такого разговора она ожидала. Она ведь старалась… Так старалась быть хорошей женой, лучшей на свете мамой нашим детям.

Но от меня не стоит ждать благодарности. Да и ни от кого ее ждать не стоит.

Я вижу, ее душат слезы. И дыхание сбивается, как будто я схватил ее за горло. Только фишка в том, что я не тронул ее даже пальцем.

Словами я бью ее сильнее, чем хлыстом.

И останавливаться не собираюсь.

Сама захотела разборок. Теперь получай.

— Мне хотелось огня. Хотелось обжечься, сорваться, сделать глупость. И я ее сделал.

Вспоминаю улыбку Вишенки, ее запах, блеск глаз — и с размаху ударяю кулаком по столу. Света вздрагивает, смотрит на меня широко раскрытыми глазами.

— Не смотри на меня так, словно виноват только я! — Я слышу в своем голосе ярость. — Я изменил, потому что хотел почувствовать себя живым. Пусть даже грязно, низко, по-мужски тупо. Но — живым.

— То есть любовь, которую я тебе дарила все эти годы, тебя кастрировала? Любовь лишила тебя жизни? — сдавленно шепчет она.

И я нахожу этот хриплый тембр очень сексуальным. Мой взгляд останавливается на вырезе платья. Я заглядываюсь на ложбинку и чувствую, что завожусь.

— За все эти годы ты так и не поняла, что я не домашний пес, который счастлив оттого, что его гладят по голове за то, что он «хороший». Я охотник. Хищник. Мне нужно что-то дикое. Грязное, без гарантий.

Света прикусывает губу. Это выглядит так сексуально. Дорожка слез, стекающая с ее подбородка по шее, вызывает у меня стояк.

— Риска я хотел, понимаешь? Риска. Хотел смотреть на женщину и понимать, что в следующую секунду она может уйти. Или поддаться. А не ждать, когда ты в очередной раз предложишь чай с медом и заботливо положишь плед мне на плечи.

Быстрым движением она смахивает слезы. А я продолжаю говорить и не хочу останавливаться.

Мне надо высказать, наконец, все, что терзало меня эти годы. Хотя слово «терзало» неточное. Я всегда находил возможность побыть охотником, опрокинуть любую понравившуюся бабенку.

Но теперь я хочу, чтобы Света знала, каково это — вожделеть не жену, а другую женщину.

— Когда я слышу ее запах, адреналин бьет по венам. И я чувствую, что живу. А с тобой я мертв. Понимаешь?

— Нет, — мотает она головой. — Не понимаю.

— Надо понять, Светик. Годы идут, все меняется, мы меняемся… Ты сильно изменилась.

— А ты нет? Думаешь, ты остался таким, каким был двадцать лет назад?

— Речь не обо мне. — Морщусь от ее тона и из-за того, что слова попали точно в цель. — Если ты и в самом деле любишь меня, то примешь мои условия.

— И какие они? — сухо цедит она каждое слово. — Твои условия.

— Простые. Любовь втроем. Ви очень милая. И непосредственная, как и все в ее возрасте.

Я засовываю ставшие влажными руки в карманы, распрямляю плечи и начинаю мерить комнату шагами.

— Не думаю, что тебе понравится, ты слишком правильная для таких экспериментов. Но если хочешь сохранить меня и наш брак, тебе придется пустить ее в нашу семью.

Мой монолог прерывает звук громко захлопнувшейся двери.

Смотрю по сторонам: на кухне теперь я один.

Света сбежала.

Презрительно морщусь: ну вот опять она оказалась предсказуемой до оскомины.

Беру ее нетронутую кружку и залпом ее опустошаю.