Развод в 45. Я выбираю т(с)ебя

Глава 41

Максим молчит на другом конце, а у меня подкашиваются ноги. Я сажусь прямо на пол в прихожей. Мурашки бегут по коже. Он говорит это так просто — с тобой. А её нет.

— Она пропала, Макс. Я не знаю, где она. Она не отвечает, не была дома. Уже сутки. — Голос срывается, и я прижимаю телефон к уху сильнее, будто он станет ближе. — Она всегда писала. Даже если злилась.

Он быстро приходит в движение — это чувствуется даже через тишину.

— Одевайся. Я сейчас приеду. Через двадцать минут.

Он не спрашивает ничего больше, не пытается обвинять, не паникует. Просто действует. В этом он всегда был хорош — в кризисных моментах становился камнем. Холодным, тяжёлым, уверенным. Иногда меня это даже раздражало. А сейчас… я особенно благодарна.

И через двадцать минут — он уже в дверях. Молча обнимает, ловит мои дрожащие плечи и говорит твёрдо:

— Мы найдём её. Всё будет хорошо. Обещаю.

Он умеет так — взять под контроль даже хаос. Его голос — как якорь. И мне впервые за долгое время хочется в него вцепиться, позволить кому-то быть сильнее, мудрее, спокойнее, чем я. Пусть он ведёт.

Я пытаюсь сосредоточиться. Рассказываю, как она была раздражённая, ушла. Как потом не отвечала. Мы обзваниваем ещё раз всех. Я предполагаю, что она могла зайти к Оле. Они же теперь подружки. Он кивает, уже достаёт телефон.

— Я сам с ней поговорю.

И нажимает кнопку вызова. Его голос меняется. Он больше не сдержан. Он не орёт — нет. Он говорит тихо, жёстко, как хищник перед прыжком.

— Оля. Алина приходила?

Тишина на линии. Потом голос, небрежный, едкий как всегда:

— Ну заходила. Я ей сказала, что тебя нет, ты уехал и вообще сюда не вернёшься. Ну и про Нику сказала. Поздравила, что у неё будет братик или сестричка. Может, отмечать поехала?

Я замираю. Макс багровеет.

— Ты что, совсем… — он сдерживается, глядя на меня. — Ты что ей вообще наговорила?!

— Она имеет право знать правду! — визжит Оля, мстительно иронизируя. — И вообще, она сама ушла. Сказала, что всё понятно, и хлопнула дверью!

— Бл*ть… — выдыхает Макс. — Какая же ты тупая идиотка!

Он кладёт трубку и смотрит на меня.

— Я пробью, где её телефон. Есть кое-какие знакомые. А ты напиши всем её подругам. Узнай, с кем она могла быть.

Мы работаем как единый организм. Я пишу Даше, Жене, Насте. Он звонит кому-то, говорит сухим, деловым голосом. Мелькает фамилия какого-то техника по связи. У него, как всегда, связи в самых неожиданных местах.

Через полчаса он уже знает, в каком районе последний раз ловился телефон Алины. Улица, рядом парк, старые дома. Он открывает карту, прокладывает маршрут.

— Поехали. Если надо будет — обойдём все дворы.

— Макс…

— Мы найдём её. Слышишь? — Он поворачивается ко мне, и впервые за всё время я вижу, как в его глазах что-то шевелится. Боль? Страх? Но он мгновенно всё гасит. Сжимает мои плечи. — Только не раскисай. Нам нужно быть в форме.

Мы едем молча. Двор за двором. Я всматриваюсь в лица подростков. Подходим к паре девчонок, спрашиваем — не видели ли. Никто не видел. Макс то и дело говорит по телефону. Я чувствую себя беспомощной, но рядом с ним будто держусь. Он заполняет собой воздух. Его хватка, его хриплый голос, его решительность.

— Вон! Там! Настя! — резко одёргиваюсь я. Вижу её подружку, ту самую, с розовыми волосами, с которой я пару раз пересекалась у нас дома.

Максим действует быстро. Подходит к девушке, задаёт вопросы в лоб. Та понимает, что ей не отвертеться. Этот взгляд пробирается под кожу, пронзительный, острый.

Она пугано лепечет, что Алина была с ними, немного перебрала, а потом стало плохо, очень плохо… Она отключилась. Сейчас они во дворе одного из домов, на лавке, пытаются привести её в чувство.

Мы бежим в нужном направлении изо всех сил. Максим не разговаривает. Но я впервые за долгое время вижу в нём не просто Макса, а отца, мужчину, который готов рвать глотки за своего ребёнка.

Мы подходим. На тёмной детской площадке в полутени сидят три девочки. Одна из них — Алина. Она почти сползла с лавки, вся белая. Подружки трясут её за плечи, одна плачет. Мерзко пахнет спиртным.

— Алина… Алиночка… — я подбегаю, опускаюсь рядом, трясу её. — Слышишь меня? Солнце моё, очнись, очнись!

Голова её мотается, глаза не открываются. Рот приоткрыт. Меня начинает трясти.

— Она дышит? — спрашиваю, оборачиваясь к девчонкам и мужу.

— Д-да… но еле… — всхлипывает одна из них.

Макс не теряет ни секунды. Он подхватывает дочь на руки — быстро, крепко, надёжно. С такой лёгкостью, как будто это было для него естественно. Его лицо — каменное, в челюсти будто застрял крик. Я вижу, как дрожит его ноздря, как дёргается висок.

Я вызываю скорую трясущимися руками, говорю сбивчиво, готовая вот-вот сорваться. Максим диктует адрес.

— Я иду рядом, держу Алину за руку. Она тяжёлая, почти безвольно висит в руках отца. В моей груди — дыра, пустота, ужас.

— Всё будет хорошо, — шепчет Макс. — Всё будет хорошо. Ты слышишь, Ань? — он поворачивает ко мне лицо, в глазах непоколебимая твёрдость. — С ней всё будет хорошо.

— Ты уверен? — я почти не слышу себя.

— Да. Я рядом. Я всё сделаю.

И я ему верю, моё дребезжащее тело начинает понемногу унимать панику.

— Спасибо, что ты со мной, — шепчу.

Он бросает взгляд в мою сторону. Первый по-настоящему тёплый.

— Я всегда с ней. И с тобой — если надо. Всегда.

Мы стоим посреди темноты, вдыхаем холод, и только в сиреневом свете фонаря видно, как его рука крепко держит мою. И это — единственное, за что я сейчас могу держаться.