Развод в 45. Я выбираю т(с)ебя

Глава 42

Скорая приезжает буквально минут через семь. Кажется, я не дышу всё это время — просто держусь за край машины, пока фельдшеры спешно осматривают Алину.

— Острый алкогольный токсикоз. Сознание спутанное, — произносит женщина, бросая быстрый взгляд на меня. — Поставим капельницу. Дальше по показаниям.

— Она… — я глотаю воздух. — Ей будет лучше?

— Будет. Угрозы жизни нет. У неё просто крепкий перебор. Молодой организм, справится. Но пусть это станет ей уроком, — хмуро добавляет фельдшер.

Едем в больницу. Мы не говорим. Всё уже было сказано: и злость, и страх, и то, что ещё может быть, если бы…

В приёмном покое всё быстро. Повторный осмотр, капельница, несколько указаний, которые я тщательно записываю в заметки на телефоне.

— Алё, Анна Александровна! — я слышу голос юноши, взволнованный, сбитый. — Как она?! Это Никита. Её…друг.

Успокаиваю молодого человека, готового сорваться сюда. Обещаю перезвонить, когда ей станет лучше. Вспоминаю фотографию у её стола. Кажется, это и есть Никита. Я как-то не особенно расспрашивала, мне куда важнее были её конспекты по линейной алгебре, чем сердце.

Как я могла так думать? Я! Неужели я сама не знаю, что в жизни значит любовь? Отношения? Никакой университет не дал мне больше, чем брак с Максимом. Даже сейчас, преданная и опустошённая, я не могу зачеркнуть двадцать счастливых лет, которые были. Да, чёрт возьми, были!

Прости, дочка! Прости!

Я смотрела не туда, видела не Алину, а только отражение своих надежд. Может, на Максима я тоже смотрела так? Тогда какой он?

— Ты знал, что у нашей дочери есть парень? — улыбаюсь.

— Это он?! Дай мне трубку! — Макс настроен воинственно, готовый дать взбучку любому, кто притронется к его дочери.

— Тш! — отворачиваюсь, не давая ему дотянуться.

Макс хмурится, но не злится.

— Я тоже не знала, если тебе интересно, — качаю головой.

— Что ещё мы о ней не знали? — вздыхает Максим.

Я пожимаю плечами.

— Я знаю точно только одно — мы нужны ей.

Максим кивает.

В эту минуту оба отчётливо понимаем: нам придётся объявить перемирие. Ради неё. Искать компромиссы, а не устраивать скандалы. Иначе мы потеряем дочь. Ту лучезарную открытую девочку, какой она была прежде. Потеряем навсегда.

Через полтора часа мы уже едем назад. Алина спит на заднем сидении, свернувшись, как ребёнок. Щёки покрасневшие, губы сухие. Такая взрослая — и такая маленькая.

Максим всё это время держит меня за руку. Знает, что мне это отчаянно нужно. Будто мы всё ещё семья. Сплочённая, как всегда было. Я не отдёргиваю ладонь. Не могу.

Мы заносим Алину домой. Макс снова берёт её на руки — привычным, решительным движением. Она что-то мычит сквозь сон, задевает щекой его шею. И я вижу, как он прижимает её к себе чуть крепче.

— Папа рядом, — шепчет он.

Сердце сжимается.

Укладываем её в кровать. Я приоткрываю окно, чтобы впустить свежий воздух. Тихо приглаживаю одеяло. Алина шмыгает сквозь сон, переворачивается на бок, поджимает ноги — совсем как в детстве.

Макс садится на край кровати. Несколько секунд просто смотрит на неё. Его плечи опущены, как будто весь день висит на них, натянутый до предела.

Я сажусь рядом. Пальцами осторожно откидываю прядь с её лба. Влажные волосы прилипли к коже.

Сколько раз мы вот так замирали возле её кровати, когда она болела — он держал наготове градусник и мокрое полотенце, я читала вслух сказку, которую она слушала сквозь дремоту. Мы переглядывались через комнату, в полумраке ночника, и не нужно было слов — в этот момент мы были родителями, настоящими, настоящими до мурашек. Как сейчас.

— Пусть спит, — говорит он. — Ничего больше сегодня не нужно.

Я киваю. Уходим в кухню. Наконец-то дышим свободнее.

Он достаёт из холодильника воду, молча протягивает мне. Я выпиваю залпом. Макс тоже делает глоток. Потом, опёршись на стол, выдыхает:

— Видимо, всё это… оказалось для неё тяжелее, чем мы думали.

Я сажусь. Не чувствую ног. Только теперь понимаю, как устала.

— Она сильная, у неё рушится привычный мир. Никогда бы не подумала, что она напьётся вот так…настолько.

— Я тоже не думал, — говорит он глухо.

Мы стоим молча. Тикают часы. Горит слабый свет. За стеной — тишина и равномерное дыхание Алины.

Макс поворачивает ко мне голову. Его глаза — тёмные, влажные, очень близко.

— Знаешь, — говорит он вдруг, — я ведь тоже всё это время думал, что справлюсь. Что знаю, что делаю. А теперь…

Я поднимаю взгляд. Он смотрит на меня. Без привычного надменного выражения. Просто Макс. Вымотанный, но всё ещё стойкий. Он будто хочет что-то сказать, а я страшно хочу и боюсь одновременно это услышать.

Перебиваю его.

— Ты спал с Никой?

Он удивлён. Видимо, не ожидал. Сейчас, вот так.

— Нет, — отвечает сразу. — Клянусь. Даже не прикасался. Да, она пыталась. Впрочем, как и раньше, хоть ты и не замечала. Та ещё змея, никогда мне не нравилась. Но я дал ей понять. И она поняла. Я так думал. Сам не понимаю, что это за концерт был.

Максим не бросает слов на ветер. И я верю. В это странное, сломанное, тяжёлое мгновение — верю.

Я стою, не двигаясь. Он — рядом. Мы так близко, что дышим одним воздухом. Между нами — электричество. Сильное. Живое. Волна мурашек бежит горячей волной по каждому позвонку.

Притяжение, которому невозможно сопротивляться. Потому что всё это время — мы не отпускали друг друга. Не по-настоящему.

Он тянется ко мне. Я — к нему.

Наши губы почти касаются.

— Не могу больше, — произносит он почти беззвучно, и в этом голосе я слышу всё: боль, раскаяние, голод, тоску.