Развод в 45. Я выбираю т(с)ебя

Глава 43

И прежде чем я успеваю что-либо ответить, он накрывает мои губы — резко, отчаянно, будто это последний глоток воздуха после долгого погружения. Поцелуй не про нежность. В нём нет осторожности. Это жадность, ярость, на грани с безумием. Он вжимает меня в себя, в стену, в это мгновение — так, будто хочет стереть расстояние между нами не сантиметрами, а годами.

Я знаю, что должно быть правильно. Знаю, что надо остановиться. Сказать «нет», напомнить про всё случившееся, про Олю, про нашу дочь, которая спит за стеной. Но вместо этого я только прижимаюсь лбом к его груди и чувствую, как выдыхаю впервые за долгое время.

Я тону в нём. Губы горят, кожа пульсирует, дыхание сбивается. Всё становится слишком — слишком горячо, слишком близко, слишком реально. Его руки срываются с моих плеч вниз — по спине, к бёдрам, сжимают меня так, будто он боится, что я исчезну.

Он отрывается от моих губ — чтобы вдохнуть, только чтобы вдохнуть, — и снова целует, уже ниже: у линии подбородка, за ухом, по шее. Там, где тонкая кожа, где меня сразу бросает в дрожь. Я хватаюсь за него, ногтями — в плечи, в ткань рубашки, в тело. Дышу ему в висок, и мне кажется, вся моя воля сейчас принадлежит лишь ему.

Он тоже будто теряет контроль. Или, наоборот, наконец его обретает.

— Ты сводишь меня с ума, — выдыхает он в мою кожу. — Чёрт, Аня…

Именно так, с этим надрывом, с этим хрипом в голосе, я вспоминала его ночами. Не отстранённого и холодного, каким он был с другими. А такого — резкого, уязвимого, бешеного от желания. Моего.

Он подхватывает меня, несёт в спальню, а я вцепляюсь в него, ощущая, как всё внутри взрывается — рвётся наружу, пульсирует, требует выхода. Он опускает меня на постель, и сразу нависает, не давая опомниться. Губы снова на моих. Руки жадно пробегают по телу, как будто он хочет вспомнить каждую точку, каждый изгиб, заново прочесть меня.

Его пальцы ловко справляются с пуговицами на моей рубашке. Я дрожу под ним, но не от холода — от жара. От этой напряжённой, плотной тишины между вздохами. От этого взгляда, в котором только я.

Больше нет ничего. Ни предательств, ни других женщин, ни боли, ни страха.

Он будто забирает всё это с собой — каждым прикосновением, каждым движением. Заменяет на жар, на силу, на власть, которой он будто не отдаёт отчёт. Или, наоборот, знает о ней слишком хорошо.

Мир исчезает. Осталась только эта комната, его руки на моей талии, наши тела, двигающиеся в одном бешеном ритме, и желание — обоюдное, хищное, неумолимое.

Он смотрит мне в глаза, срывает с губ:

— Ты моя. Только моя.

И я не спорю.

Потому что да. Потому что всегда. Потому что именно так — и никак иначе.

Он не спрашивает. Не мямлит. Не ждёт. Просто берёт. Меня. Эту минуту. Это прикосновение.

— Моя девочка, — хрипит он, и я теряюсь окончательно.

Я вспоминаю, как он всегда говорил это именно так — низко, немного сипло, будто это слово прожигает ему горло. Внутри меня всё сжимается от этого звука.

Нет переездов, других женщин, вранья, обид, разочарований, боли. Нет Оли. Нет Ники. Нет прошлых ошибок. Только мы. Только это движение, это слияние, этот жар.

Мы двигаемся в одном ритме. Я забываю, как дышать. Он называет меня по имени. Я отвечаю прикосновением. Его губы скользят по моим плечам, по груди, он будто перечитывает меня заново, на ощупь. Его пальцы находят моё запястье и сжимают крепче, чем нужно, но я только сильнее прижимаюсь к нему.

Мы сливаемся в одно дыхание, в одну дрожь. В его движениях — ярость, но не жестокость, а эта особенная, мужская неистовость, которой он никогда не делился с другими. Только со мной. Он будто снова вспоминает моё тело, а я — его. Как ладони ложатся в привычные выемки, как губы жадно ищут мою шею, как мы дышим в унисон — всё это странно знакомо, как песня, которую когда-то любил и думал, что забыл.

Он говорит что-то сквозь зубы, шепчет в кожу, хрипит — голос срывается, и это только сильнее заводит меня. Его руки становятся грубее, движения — резче, жарче, будто он пытается стереть все следы других, прожечь ими то, что между нами. Я отвечаю ему — пальцами, спиной, бедрами, дыханием, стоном. Мы тонем в этом ритме, в этой истоме, в этом наваждении.

Когда-то наша близость была другой. Не менее страстной, но наполненной ожиданием, тревогой, стремлением к цели. Мы оба хотели ребёнка. Максим — сильно, яростно. А я… я старалась. Мы старались. И всё казалось правильным, обязательным, даже священным — до тех пор, пока не стало механическим.

Каждый раз я ловила себя на мысли, что снова не получилось. Снова тишина, задержка, слёзы — и пустота. Мы пытались — слишком. И это вытеснило наслаждение. Превратило прикосновения в ритуал, где результат был важнее желания. Но сейчас...

Сейчас всё было по-другому. Не было мыслей. Ни долга, ни страха, ни счета неудач. Только он. Только я. И только это животное, безумное, сладкое «хочу». Без остатка. Без условий. Без причин.

Ничего больше нет.

Только мы. Кожа к коже.

Мы вместе. Здесь. Сейчас.

И я впервые за долгое, мучительно долгое время — снова чувствую себя желанной. Нужной. Настоящей.

Счастливой.