Развод в 45. Я выбираю т(с)ебя

Глава 54

Квартира на окраине. Однушка, где я провела своё детство, и где всё до сих пор застыло в том времени. Шкафы со скрипучими дверцами, облупленные наличники, ковёр на стене, выцветший, но по-прежнему висящий, как священный оберег.

Только редкие вкрапления современности — мои подарки: микроволновка с сенсорной панелью, новенький электрический чайник, тихо побулькивающий на подоконнике, плоский телевизор.

Но даже эти вещи терялись в хаосе.

Полки — заставлены. Коробки, пакеты, пыльные стопки газет, бутылочки, старые игрушки, посуда… всё лежало вперемешку, как будто каждый предмет пытался выжить в этом сумбуре.

Коридор был заставлен весь. Просто не пройти. Мы с Максимом переглянулись, стоя в дверях, а мама торопливо отодвигала какие-то сумки ногой.

— Ой, Анечка, Максим…не ждала, простите за беспорядок, — начала бормотать мама с порога.

— Оля здесь? — перебил Максим. Голос у него стал таким, каким я давно не слышала. Глухой, жёсткий.

Мама замялась, запнулась.
И этого было достаточно.

Он уже шагнул в сторону кухни. Я за ним, а мама — следом, оправдываясь.

— Она… ей плохо!

На кухне сидела Оля. Распухшие глаза, в руках стакан с чем-то мутным. Увидев Максима, она вздрогнула, попятилась на стуле.

— Отдала бумаги. Сейчас же. — спокойно сказал он.

— Какие бумаги?.. — Она сразу в визг. — Я не знаю, о чём ты!

— Не зли меня. — Он подошёл ближе. — Либо ты отдаёшь добровольно, либо я сейчас….!

— Я… меня обманули!.. — Оля взвыла. — Там всё по-другому было! Обещали пассивный доход, а они… они взяли кредиты на меня! Я не знала! Я правда не знала!

— Ты тупая, — сказал Максим, с таким спокойствием, что стало не по себе. — Я тебя предупреждал. Один раз. Второй. Ты думаешь, если улыбаешься, тебе все всё простят?

— Ну, Ма-а-акси-им! — Оля плакала, размазывая тушь по щекам. — У меня салон на грани разорения! Мне нужны деньги!

Мама пытается вклиниться между ними, но безуспешно.

— Да что тебе это?! Бедный что ли?! Вы ещё заработаете! А мне что делать?!

— Башкой своей думать!! Мы ещё заработаем, да? — тихо сказал он, наклонившись ближе. — Вот как?! — он начинает выходить из себя.

Мать белеет на глазах.

— Я могу её посадить, эту аферистку недоделанную. — Максим обернулся ко мне. — Это статья.

Мама вскрикнула, схватилась за грудь и нащупала блистер с таблетками на подоконнике. Начала театрально охать.
— Максик, пожалуйста… не надо… она же твоя родная…

Оля сползла с табурета, села прямо на пол, плача навзрыд:

— Не надо, умоляю… Пожалуйста!

Я смотрю на неё и понимаю: стоит мне кивнуть — он и правда сделает. Без лишних слов. Просто доведёт дело до конца.

— Не надо, — говорю. — Она уже себя наказала. Пусть теперь барахтается как хочет.

Максим поворачивается к Оле.
— Скажи спасибо своей сестре.

— Чего?.. — Она шмыгает носом.

— Громко. В глаза. Сейчас же. — Он хватает её за руку, так, что дрожь по телу пробежала.

— Спасибо, — Оля выдыхает еле слышно.

— Громче.

Она поднимает глаза.
— Спасибо, Аня.

Он отпускает руку, смотрит на неё с презрением.
— Только поэтому ты сейчас не в участке. Помни об этом.

Некоторое время он остаётся на кухне, говорит с ней.
Я слышу обрывки — "кто это был", "телефоны, адреса", "разберусь". Она всё ещё всхлипывает, лепечет, просит не лезть, просто одолжить денег. Он отвечает коротко: "Ты влезла — теперь отвечай".

Мама подсовывает мне чашку с чаем.
— Анечка…ты прости её, дурёху. И меня…ну вот так вот вышло. Что уж теперь…

Я не говорю ничего. Только беру чашку, чтобы не расплескать, и ставлю обратно.

Через минуту Максим выходит.

— Поехали.

Мы уходим, и за спиной — только мокрые всхлипы Оли и запах старой квартиры, в которой даже сквозняк не выветривает отчаяние.

Прошло несколько дней. Всё улеглось — с виду.
А на самом деле будто сгустилось. Как снег в марте: вроде тает, но под ногами всё равно скользко.

Максим привозит Алину домой под вечер. Дочь ласково машет на прощание и скрывается в коридоре.
А он не уезжает.
Остаётся. Стоит на пороге, с каким-то файлом в руках.
Нервный. Молчаливый.

— Поговорим? — голос сдавленный.

Я киваю.
Он входит, кладёт бумаги на стол. Двигает ко мне.
— Я переписал на тебя квартиру. Теперь она твоя.

Я опускаю глаза, вглядываюсь в бумаги. Дарственная.

— Ты... ты что, думаешь, тебя посадят? Или боишься, что опять кто-то что-то выкрадет?

Он чуть усмехнулся, но как-то устало.
— Так правильно. – Пауза. — Ты это заслужила, Ань. Он смотрит прямо в глаза, не мигая.— И за то, что я тебе сделал.

Я молчу. В груди всё сжимается.

— Я отозвал заявление на развод.

Я поднимаю на него глаза.
— Снова решил всё за меня? — смотрю твёрдо, без восторга.

Злюсь. Думает, может купить моё прощение? Вот так запросто? Держи, дорогая, квартиру и забудем всё, что было.

Он смотрит на меня. В глаза. И я вижу — он сейчас сорвётся.
Секунда — и…

— Аня, — его голос хриплый, надломленный. — Я не могу больше!

Он делает шаг ко мне.
— Я не могу жить так, будто тебя нет!

Он вдруг отводит взгляд, резко сжимает пальцами виски.
— Я просыпаюсь по ночам и думаю, что с ума схожу. Потому что ты не рядом. Потому что ты больше не хочешь быть моей! Потому что я это сделал! Я! Сам! Идиот!

Я замираю.
Он смотрит на меня снова.
И это уже не просто взгляд. Это крик. Такой пронзительно-отчаянный.

— Я не могу себя простить, слышишь? — Его голос срывается. — За каждое слово. За всё, что я натворил. За то, как смотрел на тебя, как говорил с тобой. Как, — ему тяжело даётся это слово, но он его произносит, — предал.